Край леса
Бывает, что разливаешь, но не пьешь сам, чувствуя опьянение пусть не такое сильное, но в нем больше оттенков. Вмещает в себя опьянение каждого присутствующего, а персональное приключение дремлет в уголке, с прищуром наблюдая примитивный угар прочих, чтобы скоро озарить терпеливого. Там были Старина Ка, а еще бывшая. Оба с ним не такие как сейчас, а как были лет десять назад — тридцатилетние юноши и совсем девчонка-малышка. Смешливая, по-хорошему бессмысленная. Старина Ка нализался, губы блестят, лишь бы с кем пососаться. Плелся за ними, они — подшофе; сонный — за уставшими пить, в руке держал айфон бывшей, чтоб вызвать им такси, но экран не удавалось разблокировать.
— Сынок, у меня не получается! — Да, сынок? — Не могу! — Не переживай.
У пешеходного перехода, посреди ночи лежал поэт Игорь Кузнецберг, и кабина рядом, нарушая даже правила. Обнял Старину Ка и бывшую, она тянулась с поцелуем, прожевала на ухо:
— Не деа-а-ай никому бойно, нииби женатых. — Замужних? — Ты меня понял.
Кузнецберг так удобно лежал на асфальте, похлебывая бурбон, и вот потянул бутылку, даже захотелось взять. Не-не, спасибо, босс! Телефон ее так и был в руках. Ты вызывал такси? Нужно доставить ей.
Кузнецберг взял айфон бывшей, стал в него тыкаться.
— Евгех, разберутся. — Тогда я пошел? — Конечно иди.
Кузнецберг широко подмигнул, с вульгарным намеком. Пошел по ночной дороге, где зачиналась некоторая оргия. Может и не оргия, но какая-то эротическая прелюдия. Танцы, как в лучших музыкальных видео конца девяностых, от которых чуть не выпадали подростковые глаза. Электрический свет, как от НЛО, падал полусферами на проезжую часть, образовывал киношно-дымчатые комнатки, в которые не проникала редкая автомобильная суета. В каждом конусе — богиня и отдельный танец. Звук совсем исчез. Каким-то образом стало понятно, что с одной из них, лучшей, есть связь. Как тюль над кроватью поднял простыню света, и оказался внутри, и смотрел ее танец, кружась вокруг богини, пока не лег под ней звездочкой, ожидая. Ее платье раздулось, как от ветра, во все стороны, образуя еще одну палатку, за которой уже не было ничего. Видел только тело, к которому стал осторожно прикасаться. Скинул одежду, чтобы она могла тереться о штырь, как стриптизерша. Наслюнявил пальцы, отодвинул полосочку трусов, как передвигают фигуру на шахматной доске. Матрица сочилась реальным ощущением каждой клетки неслабже похмельной яви. Свершилось, но хотелось большего, лечь сверху, видеть лицо, но богиня уворачивалась.
— Не волнуйся, я выну, как нельзя не сделаю. — Не сделай. — Не сделаю.
Поцеловались, она легла на спину, а платье, в которое влезли оба было непроницаемым шалашом. Нагота озарила своей гиперреальностью, не говоря уже о проникновении в вожделенную тесноту. Сон тут же давай раскалываться, но микромиг — метафизическая вспышка — перед пробуждением, даруя зрению невозможный дар видеть в сумерках в цвете и резкости по всему кадру, позволил рассмотреть пограничное существо во всей своей подробности совершенства, хрупкого и одновременно пышного, нетронуто-матового притом сочащегося страстью.
