Как Поль Вен стал классиком?
Осколок римской амфоры, Одиссея и «бэлльлеттровская» книжечка предопределили будущее 8-9 летнего https://ru.wikipedia.org/wiki/Вен,_Поль Об этом он пишет в своих чудесных мемуарах, изданных в 2014 г.:
«Я гулял по травянистому холму, возвышающемуся над селом, когда осколок римской амфоры, лежавший на земле, случайно попался мне на глаза.
Это было потрясение: один из тех бесценных предметов, которые помещают в музеи; его серая, пористая глина, изношенная временем, принадлежала к более древнему роду, чем наша гладкая современная посуда, а его неправильная форма, вылепленная рукой, относилась к эпохе, предшествующей нашим машинам. Он словно упал в наш век, как аэролит падает с неба, но происходил не из другого мира, а из мира исчезнувшего, о котором я знал, что он существовал «до» нашего: это было написано в одном из моих школьных учебников, а в мире нет ничего выше книги. Мой черепок был отмечен временем и исчезновением всего сущего, от чего он ускользнул. Именно это отличало его от почтовых марок, которые коллекционировал один из моих товарищей и о которых книги никогда не удостаивались говорить.
Я поспешно принес домой свое сокровище и, чтобы обеспечить ему достойную участь, отправился на чердак и нашел там заброшенный предмет: стеклянный колпак, под которым стоял свадебный букет моей матери; я выбросил его, поскольку не знал, что такое свадебный букет (психоаналитикам, следовательно, воздержаться), и заменил его предметом более достойным. Часто именно в возрасте восьми лет мальчик загорается тем, что станет делом всей его жизни, если жизнь того пожелает.
Два года спустя, на следующий день после поражения 1940 г., произошло другое, решающее потрясение. Сыном буржуа, каким я не был, я поступил в шестой класс классического отделения. Учитель словесности говорил нам, что всякий образованный человек должен прочитать две книги – Библию и Гомера. Библия была не по моему возрасту, строго сказала моя мать. «Илиада», восхитительная «Илиада», меня утомляла, но «Одиссея» в переводе Виктора Берара меня увлекла (восьмидесятилетний человек, которым теперь я стал, все еще знает наизусть длинные отрывки).
Я отправился к книготорговцу в нашем городке, чтобы узнать, не написал ли автор «Одиссеи» еще каких-нибудь книг. Мне попалась книга в желтой обложке под названием «Гомеровы гимны»; я открыл ее – и во второй раз попал в иной мир.
<…>
Эта звонкая безделушка, красота которого не исчезла, эти светлые божества, которых не почитают, но которых любят и которые не внушают страха, определили мою судьбу: не чувствуя в себе отцовских талантов торговца, я тоже стану преподавателем античной словесности. Ибо только языческая Античность пробуждала мое желание, потому что это был мир «прежний», потому что это был мир исчезнувший. Между тем Средневековье лишено романтики: оно христианское и потому принадлежит нашему скучному миру. Если бы моя культура была шире, возможно, меня бы привлекла бы Япония – другой, иной мир; но в доме не было других книг, кроме школьных учебников, нескольких детективных романов и, неведомо откуда взявшегося тома «Философского словаря» Вольтера в издании XVIII века. Высокая гора, состоящая лишь из склонов, льда и скал, – это тоже иной мир, как мы увидим.
Желтая книга стала для меня предметом страсти; с ранних лет иные дети находят то же самое – на всю жизнь – в открытии шахматной игры или, в наши дни, в обращении с компьютером. Да, ученость (érudition) – это игра: она интересна, но не имеет ни материальной, ни нравственной, ни часто даже эстетической, ни социальной, ни человеческой ставки; это простое любопытство, но сложное, что и делает ее интересной и доставляющей удовольствие. Желтая книга из «серии Бюде» стала для меня шахматной доской или компьютером с некоей эзотерической игрой, в которую я хотел научиться играть. На правой стороне ее разворота были напечатаны гимны Гомера по-гречески и греческими буквами, а слева – по-французски – загадка этого языка и этой письменности была разрешена: кто-то сумел это перевести.
