All World’s Is a Stage
All the world's a stage, And all the men and women merely players; They have their exits and their entrances, And one man in his time plays many parts, His acts being seven ages. At first, the infant, Mewling and puking in the nurse's arms. Then the whining schoolboy, with his satchel And shining morning face, creeping like snail Unwillingly to school. And then the lover, Sighing like furnace, with a woeful ballad Made to his mistress' eyebrow. Then a soldier, Full of strange oaths and bearded like the pard, Jealous in honor, sudden and quick in quarrel, Seeking the bubble reputation Even in the cannon's mouth. And then the justice, In fair round belly with good capon lined, With eyes severe and beard of formal cut, Full of wise saws and modern instances; And so he plays his part. The sixth age shifts Into the lean and slippered pantaloon, With spectacles on nose and pouch on side; His youthful hose, well saved, a world too wide For his shrunk shank, and his big manly voice, Turning again toward childish treble, pipes And whistles in his sound. Last scene of all, That ends this strange eventful history, Is second childishness and mere oblivion, Sans teeth, sans eyes, sans taste, sans everything.
Весь мир – подмостки*
Весь мир - подмостки,
Дамы все и господа – актеры лишь;
У них есть выход свой и свой уход,
И каждый человек за жизнь сыграет множество ролей,
Его игра – семь возрастов. Сначала он – дитя,
Мяукающее и в слюнях у няни на руках.
Затем визгливый школьник со своим портфелем
И с утренним сверкающим лицом улиткою ползет
Так неохотно в школу. Затем возлюбленный,
Пыхтящий словно печка, со своей печальною балладой,
Бровям его хозяйки посвященной. Затем солдат -
Он полон странных клятв, как леопард, обросший бородою,
В чести ревнивый, быстрый и внезапный в ссоре,
Что занят важным, но бессмысленным занятьем
У пушечного самого запала. Затем судья
С округлым животом и каплуном под ним отменным,
С серьезным взглядом, аккуратной бородой,
Пословиц мудрых полон, показательных примеров;
Итак, он роль свою играет, не спеша. Шестая роль -
Вся худоба и шлепанцы, и теплые кальсоны,
С очками на носу и кошельком на кожаных бретельках;
Его игривые чулки почти что новы, но уж слишком велики
Для съежившейся голени его, и глас мужской его
Проделал путь назад в визгливый писк, и в той мелодии
Ребячий слышен свист. Последний акт,
Венчающий ту странную новеллу -
Второе детство, полное забвенье
Без глаз и без зубов, без вкуса. Без всего.
* Монолог Жака из комедии «Как вам это нравится»
Юрмала, декабрь
Весь мир – театр, а люди в нем актеры
Весь мир - театр.
В нём женщины, мужчины - все актёры.
У них свои есть выходы, уходы, И каждый не одну играет роль.
Семь действий в пьесе той. Сперва младенец,
Ревущий громко на руках у мамки...
Потом плаксивый школьник с книжкой сумкой,
С лицом румяным, нехотя, улиткой
Ползущий в школу. А затем любовник,
Вздыхающий, как печь, с балладой грустной
В честь брови милой. А затем солдат,
Чья речь всегда проклятьями полна,
Обросший бородой, как леопард,
Ревнивый к чести, забияка в ссоре,
Готовый славу бренную искать
Хоть в пушечном жерле. Затем судья
С брюшком округлым, где каплун запрятан,
Со строгим взором, стриженой бородкой,
Шаблонных правил и сентенций кладезь,
- Так он играет роль. Шестой же возраст –
Уж это будет тощий Панталоне,
В очках, в туфлях, у пояса - кошель,
В штанах, что с юности берёг, широких
Для ног иссохших; мужественный голос
Сменяется опять дискантом детским:
Пищит, как флейта... А последний акт,
Конец всей этой странной, сложной пьесы –
Второе детство, полузабытье:
Без глаз, без чувств, без вкуса, без всего.
Перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник (1952)
