Сюда доставить не сможем
***
Однажды я занимался какой-то глухой, скучной чепухой. То ли белье на сушилку вешал, то ли обои клеил. Со второго этажа я слышал убегающую зиму и март, который уже потихоньку распевался во весь голос. Делал он это, впрочем, в ужасной какофонии гудков, постукиваний лопат...
И самокатов. Дребезжат по только что вылечившемуся от снежных расчесанных ранок асфальту, все едут да едут, везут да везут. И мне иногда везут, но не сегодня. Я вон убираюсь. Или ещё что-то там делал, не помню. Наружу не смотрю, как-то уже по звукам понимаю, что происходит на родной улице. Вы тоже наверняка выучили, как звучит тот самый бешеный мотоцикл, который вечно гонит на всей скорости к одиннадцатому часу ночи, ту парочку, которая вечно выясняет отношения прямо под вашим окном, и ту вечность, которая будет гнать людей по улицам, чтобы вам было интересно послушать.
И случается же иногда – кто-то из жизненной колеи вдруг оказывается на обочине, и нарушается гармония, тонкая струна нашей жизни дзынькает неожиданно не очень слаженно. Так и на мой нотный стан вынесло лишнюю ноту.
– Ёпт!
И стекло стук. Молчок. Секунда – самокат, конечно! Конкретно таких – к черту. Точка.
И всё-таки тянет посмотреть, так как творчество быта рождается в таких тонкостях, ветка треснула там, стрекоза в комнату залетела, ветер утащил вам трусы соседки с третьего этажа точно в комнату, появляется томящая неизвестность... Или вот.
Та самая парочка отходит от моего окна по не добитому ещё снегу, посмеивается. Парень, догадываюсь я, ковыряется в носу (привычка многих мыслителей), и девушка бьёт его по руке:
– Сережа, блин!
– Да там какая-то большая застряла, ща...
Пропускают мимо идущую клюку со старушкой. Сколько погибелей ее загибало, уж никто не знает.
– Ездют пьяные, а потом...
Для курьера мужик по голосу больно русский и больно закоренелый. Думал бы я, если бы имел предрассудки, коих у меня нет. Жалко мужика, побилось все, поди.
– Сережа!
– Ну все, все я, чё ты.
И теперь им весело, спор о наполнении ноздрей закончен, все по домам. Мирянам – мир! А мы с ним посидим.
Мимо трещит древнейший "Москвич", желудок у него шумит – лишь в ушах шипит. Не слышно, что там гонец наш несчастный шепчет, на что жалуется жизни.
Доносится:
– В рот наоборот я эту работу! Что такое, одно и то же...
И чешет самокатчик. Тормозом чиркнул, чекнул, кто окочурился – чужой. Ну и чё? Нет человечности, короче. Хоть ты какой – зелёный, голубой. Один я, серый, всем сопереживаю.
– Мужик, ты там че?
Хрипит мне:
– Хреново. Разбил тут все.
– Прям все?
Это я пытаюсь настроение поднять. Даже разбитый стакан можно по чуть-чуть наполнять, если дно осталось целым.
– Да не, есть тут кой-чего, но мою доброту не оценят, коль, того... Заказ завершу. Неблагодарные люди нынче, на чай не оставят. Зато отзыв поставят, с комментарием, на одну звезду! Ни в дугу, ни в красную армию.
– А ты им черкани!
– Да ну...
Молчим.
– Ты Дима?
Ну хоть посмеялся.
– Не. Там греческое вроде имя.
– Царь Леонид?
Хохотнул, по ЖК рикошетит.
– Да ну чё же, какой Ленинид. Саша я.
– Так победитель?
– Как видишь.
Я отвлекся. Тишина, какой раньше под окнами не было. Блажь, блин! И машины мягче едут, и сосед за стенкой помузыкальнее выбивает клавиатурный ритм.
– Ты там?
– Задумался, да.
– Я в курьерах не от хорошей жизни.
Он встал, отряхнулся чуть слышно.
– У меня тоже с работой...
– А ты что?
– Там-сям.
– Сям-там сейчас все такие. Нет стабильности, но пачка кредитов. У меня штуки три.
– Ну не тридцать!
– Оптимист ты, мил человек. Поживи вот моё, с полвека...
– Да хоть двадцать первый век, оптимистов всегда любили!
– Ага, и жгли на костре.
– Александр, постойте...
– А куда мне.
– Проведём тут эксперимент. Докажем, что, будучи добрым, можно пахнуть не медиум-рейр. У вас что заказали?
– Сметану, лимонад, хинкали. Это с Арбата, "VIP Генацвале".
– И вы прям с Арбата сюда?
– За три штукаря? Хоть в республику Чад.
– Благородный курьерский уклад! Щас буду.
