Глубинный народ плацкарта
Искусство – освобождение от диктата связности и обнаружение множества связей. Смерть – освобождение от диктата связности для вплетения в мир.
Еду в метро. Нет. В поезде. Метр с кепкой, крепкий сантиметр, был мал, умер. Погубил хмель? Не помню, может, кхмер или химера. Как странно устроена человеческая голова – в ней все обретает очертания смысла или отрицается, изгноняется, становится зайцем и испаряется двойным агентом Кремля в подземелья Кремля, где только голая земля, где спрятаны самородки само-нарождающегося народа. Глубинный народ не может перейти Москву-реку вброд, его тянет на дно – оборачивается залежами ценных пород. Вставай, залежалый народ. Ты нужен – повысить показатели МРОТ. Поверхностный народ вымрет, умрет, без высоких показателей МРОТ. Статистика, логистика, беллетристика, мистика доступна лишь на духовно-земной глубине, на вечной жаре, превращающей древние угле-водо-народы в алмазы, а не наоборот. Поверхностный народ попросту унесет первым ветром, если не набить карманы деньгами, ботинки камнями, животы едой, головы бедой, чресла похотью, печки копотью. Носимый ветром – номад, кочевой. И что теперь делать с тобой, прикажешь? Да бог с тобой. Нужно думать головой – говорили люди друг другу веками. Но если так важна земля, почему бы не думать ступнями? О домах – думать животом. О небе как-нибудь потом. Там блуждают и блудят небесные тела, на тучу ложится тень крыла, творятся странные дела. Как бы то ни было, ничего ни было, выбило, выбыло, выбрало. Не поеду на раскопки, там копают в глубину, там копают в глубину, в глубине я пропаду. Не пойду гулять наружу, там ветра трясут страну, там ветра трясут страну, на ветрах я улечу.
Пространство поезда, плацкарта, сглаживает социальные углы демографической карты, равняет комочки страны, кто был ничем и всем – сбросили уличные одежды и в уютных оболочках пижам мягко роняют идентичности, статусы, став попутчиками случая. Теперь они трепетно хотят внимания друг друга, радостно ласкают и гладят своих попутчиков разговорами о погоде и жизни. Холодно сегодня было, да? Да, а обещают, что еще холоднее будет. Да вы что? Ну, я прогнозам не сильно верю. А куда едете? И даже еда (по-е(з)да!), один из главных маркеров неравенства, в своей неприметной дешёвости (ду-шевности) близка как никогда; по индексу Джинни подобный разброс не вызывал бы вопросов.
Артисты, поэты, повары, сварщики, философы, студенты, профессоры, медики, столяры, сборщики дронов, курьеры, безработные, инженеры, физики-ядерщики не сели бы в одном поле, но в одном вагоне – сели-встали, танец гравюры Вольгемута.
С каким задором люди садятся в поезд! Еда дымится и растекается, предлагается, обещается, одежда сброшена, обнаженность достигнута. Еда и сон – интимные процессы спален и кухонь, желудков и тел, внутренних, приватных дел. Вакханалия плацкарта, возлежание, вёз-желание – сенатусконсульт молчит.
Осознание конечности пути придает сил идти. Локомотив Истории, конец Истории, начало историй, шаг назад, шаг вперед. Дети сущие в вагонах трясущихся. На остановках вываливаются дружной гурьбой покурить, на станцию, озорно озираясь. Танец. Внутри мы вне классов, вне времени, дети-старики и старики-дети, на время, указанное в билете. Ахрония, охрения, охра.
Глубинный народ всех вкусов и видов в вечной поездке в плацкарте, запрятан на полке, только ноги торчат, протертые пятки. Китеж-град – это снаряд на рельсах, вагонный наряд.
А поутру они неизбежно проснулись, не простудились, не замарались, называли вещи своими именами, сеяли доброе, разумное, вечное.
Мы разойдемся всем вагоном, не узнав имён друг друга. Мы будем молчать о том, что пережили и узнали. Встречаясь в городе, мы будем делать вид, что не узнаём и не помним. На вопрос, как доехали, мы будем отвечать: да нормально… Не спрашивайте нас, мы так устали, мы ничего не знаем. Мы не искали ничего серьезного и не нашли ничего серьезного. Как ярок день, не нашедший места в уме!
