Новосибирск. Конец истории?
Душевно побеседовал сегодня в эфире с Михаилом Шматовым. Вестимо, говорили о Новосибирске. О том, что война поменяла культурный код купеческого сибирского городка, а равно и революционной слободки, и сделала Новосибирск Новосибирском.
Почему с Михаилом Шматовым приятно? С ним начинаешь любить город, даже когда абсолютно уверен, что любить его не за что. В этом вообще фокус любых сильных чувств к месту — они случаются не от красивых фасадов, а от знания. От того сокровенного, что вдруг проступает сквозь асфальт и панельки.
Например, узнаешь, что песня «У безымянной высоты» — это не абстрактный военфильмовский надрыв, это про восемнадцать новосибирских парней. Про высоту 224.1 у деревни Рубеженка, где они держали оборону против трех сотен немцев и почти все там остались. Вдумайся: песня стала народной, а герои — нет. Их имена не стали паролем для новосибирца. Встретишь на улице человека — спроси про Константина Власова, который выжил, бежал из плена, партизанил, вернулся и тихо работал на «Сибсельмаше», — не ответит. Почему они до сих пор не общегородская легенда? Где памятник в центре? Почему не стоят эти восемнадцать фамилий где-нибудь на Красном проспекте, чтобы каждый спотыкался взглядом и помнил?
Или узнаешь, что в Затоне, там, где сейчас ржавые баржи и кладбище кораблей, в войну строили бронекатера. И эти катера дошли до Харбина, до Сунгарийской флотилии японцев, и принимали их капитуляцию. А сегодня на том месте — тишина, вода и уходящая натура. Ни музея, ни памяти, ни туристической тропы.
Еще одну интересную мысль обмозговали с Михаилом. Смотрите, какая штука. Новосибирск царский — понятен. Заштатный Новониколаевск, купеческие лабазы, железка, пыль и амбиция стать уездным городом. Все просто, все считывается. Новосибирск революционный — тоже ясно. Красные, белые, бронепоезда и борьба за власть в сердце Сибири. Новосибирск тридцатых — столица края. Конструктивизм, гигантомания, Дом Ленина, Оперный, который строили всем миром, а потом в его сырых подвалах прятали Третьяковку и Эрмитаж от войны. Тоже ясно, тоже веха.
А потом война. Которая изменила город навсегда. Не просто промышленностью, не просто эвакуацией заводов. Война сменила сам культурный код. Город вобрал в себя полстраны — ленинградцев, москвичей, киевлян, харьковчан. Они привезли с собой язык, привычки, театр, музыку, строгость и масштаб. Купеческий сибирский городок стал тыловой столицей. В этом котле переплавилось все: дореволюционное, революционное, довоенное. И вышло то, что мы называем Новосибирском. Уже не Новониколаевск, еще не Москва, но что-то свое, с характером.
Потом шестидесятые. Академгородок. Романтика науки, костры на Обском море, бородатые физики и лирики, ощущение прорыва. Тоже веха. Тоже слой.
И вот тут — стоп. Практически все исторические вехи города считываются, они наполнены... до семидесятых-восьмидесятых. А потом история будто окончена. В Новосибирске — конец истории. Кроме метро и вспомнить нечего. Метро, конечно, дело хорошее, но оно не миф, не сюжет. Это инфраструктура, а не легенда.
И есть ощущение, что мы до сих пор не можем найти свое время. Зависли в какой-то вязкой бессобытийности. Живем на ренте прошлого. Гордимся тем, что было при дедах и прадедах, а своего — не нарастили. Не случилось у Новосибирска своего постсоветского мифа. Не родилось нового героя, нового сюжета, нового слоя. Кроме «капрома» (капиталистической романтики) и «капута» (капиталистического утилитаризма) в виде зданий на улицах и площадях. Мы явно в поисках утраченного времени, но ищем его почему-то всегда в прошлом, а не в настоящем.
Может, в этом и есть задача для тех, кто сегодня любит город. Перезапустить историю. Или мы так и будем жить в городе, чья жизнь закончилась на метро.
