Лайзе Миннелли — 80: какие ее годы
Сегодня, 12 марта, свое восьмидесятилетие отмечает одна из самых ярких звезд мирового кино Лайза Миннелли.
Возможно ли в это поверить? Это примерно то же самое, что поверить, будто разница в возрасте с ней велика, — задача абсолютно непосильная для человеческого сознания, да и не хочется её решать. Потому что она навсегда осталась там — в прокуренном берлинском кабаре, со стрижкой мальчишки и глазами, полными отчаянной жажды жизни.
Она навсегда — Салли Боулз. Та самая, что «ест между едой» и заказывает три порции икры: «А вы что-то будете?», та самая, чья хореография стала легендой не вопреки, а благодаря проклятым проблемам с ногой и позвоночником. Её резкие, дерзкие, угловатые движения родились из боли, но превратились в чистый восторг свободы. Это и есть она вся — сделать из ограничения свой главный козырь, отдельный стиль.
Она родилась в Голливуде, в самом сердце фабрики грёз, в семье великой Дороти из страны Оз, но она абсолютно не голливудская актриса. В отличие от великой Джуди Гарленд, её матери, которая шла по жёлтой кирпичной дороге и искала своё сияние «где-то над радугой», Лайза всегда была другой. Она сама говорила об этом с удивительной честностью и иронией: «Во мне много от матери, но много и от отца».
И действительно, в ней есть эта резкость венского декаданса, неправильность черт, тот самый «оригинальный мозг» и чувство юмора, которое могло принадлежать только Винсенту Миннелли. Она была умной актрисой, великолепной актрисой. Она часто повторяла простую, но самую трудную на свете истину: надо прислушиваться к другим, чтобы стать собой. И она ею стала. Она справилась с этой главной задачей — стать неповторимой.
Её главный фильм я впервые увидела в 90-е, когда до нас дошли на кассетах классические американские и не только фильмы. Помню, как вдохновенно исполняла для своей однокурсницы на Каменном мосту заглавную арию и с воодушевлением орала: «Life is a cabaret, old chum. Come to the cabaret». Я не знаю человека, который бы её не обожал. Она — это Нью-Йорк. Не сегодняшний. Недаром ведь песню «New York, New York» написали для неё, и она была первой, кто её исполнил, вложив в этот гимн весь свой нерв, всю свою хрипотцу и бесконечную веру в то, что «если ты смог здесь, то сможешь везде».
Она — лицо и голос этого города гораздо больше, чем любая девушка из «Секса в большом городе». Потому что Нью-Йорк — это не только гламур, это её нерв. И она его олицетворение.
Она всегда хотела быть красивой. И это, пожалуй, самый трогательный её парадокс. Вспоминаются ужасные, жестокие интервью 70-х, когда журналисты с прямотой, достойной порицания, спрашивали её: «Как вы относитесь к тому, что вас считают уродливой?» Она отвечала: «Мне наплевать». Но при этом, говорят, практически рыдала.
Даже в одном из документальных фильмов про себя, где, казалось бы, нужно быть открытой миру, она, уже с видимым тремором, выстраивала операторов, указывала ракурсы, с которых её надо снимать. И кокетливо оправдывалась: «Я же дочь Винсента Миннелли». А потом задорно, совершенно по-девичьи гоготала. Это борьба той самой девочки, которая всегда хотела быть красивой. И она ею стала — той красотой, которая не в правильности черт, а в бешеной энергии, в умении смеяться над собой.
Она не только вышла из тени своих родителей. Если долгие годы она была дочерью Джуди Гарленд, то сейчас везде в энциклопедиях пишут, что Джуди Гарленд — её мать.
Боб Фосс, который навсегда стал её главным режиссёром и балетмейстером, снял фильм-концерт имени её Liza with a Z («Лиза через З»). Это апофеоз того, что она представляет собой. Вроде обычная, но с другой буквой в имени. Таких, как она, не создают на конвейере. Их рождают раз в столетие, чтобы напомнить: жизнь — это кабаре, мой друг, и танцевать, даже когда болит спина, можно так, что мир рухнет к твоим ногам.
С днём рождения, неподражаемая!
Главный редактор издания «ГлагоL»
Анна Каледина
