https://pub-da3a607cc3d643ffaa67028e564144f3.r2.dev/1D8dZVsmu6UKwECt-1773657849649.jpegМатеринская ревность
Записки сельского фельдшера
Ох, и ноябрь в тот год выдался, милые мои... Тяжёлый, сырой, безрадостный. Небо будто намокло и провисло над самой землёй, и конца-краю не было этому мелкому, нудному дождю. Он стучал по стёклам моего медпункта, по железной крыше, и каждый этот стук отдавался в душе какой-то необъяснимой тревогой. Дороги раскисли, превратились в чёрное месиво, и казалось, вся деревня наша, Заречье, замерла, притихла, спряталась по своим избам.
Я в тот вечер сидела за столом, перебирала карточки. Было тихо, в печке уютно потрескивали дрова, пахло сушёной мятой, которую я заварила себе в старом гранёном стакане. И в этой тишине скрип калитки прозвучал так громко, что я вздрогнула.
Шаги по крыльцу были тяжёлые, нерешительные. Потом на миг всё замерло, и раздался тихий, почти виноватый стук в дверь. Я сразу поняла, кто это. Так ходила только Анна Матвеевна, учительница наша бывшая. Всегда с прямой, как струна, спиной, будто и сейчас указку в руках держит, а на душе - камень.
Она вошла тихо, прикрыв за собой дверь, и с неё сразу повеяло промозглым холодом улицы, запахом сырой земли и прелых листьев. На ней был её вечный тёмный плащ, а на голове - старенький серый платок, который она всё время теребила сухими, с выступающими косточками, пальцами.
Узел седых волос был туго затянут на затылке, ни одна волосинка не выбилась. А глаза... В глазах такая тоска плескалась, что у меня у самой сердце защемило.
- Проходи, Матвеевна, чего на пороге стоишь? - сказала я как можно мягче. - Раздевайся, садись к печке, отогрейся.
Она молча кивнула, сняла мокрый плащ, повесила на гвоздик и села на краешек кушетки. Прямая, строгая, только руки дрожат мелко-мелко.
- Что у тебя стряслось, Анна? На тебе лица нет, - я подошла, взяла её руку, чтобы пульс пощупать. Ладонь холодная, как лёд.
- Давление, Семёновна, поди, опять скачет, - голос у неё был глухой, безжизненный. - И сердце колотится, будто выскочить хочет. Ночи не сплю совсем.
Я достала свой старый тонометр, надела ей на руку манжету. Накачала. Так и есть, верхнее за двести перевалило. Батюшки, с таким давлением и до беды недалеко.
- Давно так? - спрашиваю строго, а сама уже за каплями тянусь.
- С неделю, считай... Как началось всё, так и не отпускает.
Я накапала ей капель в стопку с водой, протянула. Она выпила залпом, поморщилась, но не сказала ни слова. Сидит, смотрит в одну точку, на тёмное от дождя окно, а по лицу видно, что не давление её сейчас гложет. Давление - это так, предлог, чтобы прийти, чтобы не молчать в четырёх стенах один на один со своей бедой.
Я налила ей в такой же, как у меня, гранёный стакан горячего чая с мятой.
- На, выпей. Согреешься. А теперь рассказывай.... Не из-за давление же ты в такую темень ко мне шла.
Она взяла стакан обеими руками, прижала к груди, будто греясь. Долго молчала, только ходики наши тикали, да дождь за окном шумел. А потом прорвало её.
- Павла моего отнимают, Семёновна. Совсем отнимают... Чужая стала ему мать.
И рассказала всё. Про Марину, жену его городскую. Он ведь когда дом себе рядом с моим поставил, думала, опора на старости лет будет. А привёз её - и будто стена невидимая между нами выросла.
- Всё не так делает, понимаешь? - шептала она, наклонившись ко мне. - Щи варит - одна вода, картошку чистит - с палец толщиной кожуру срезает. А главное - пылинки с него сдувает, Семёновна. Он ей слово, а она уже бежит исполнять, будто только приказа и ждала.
https://telegra.ph/Prodolzhenie-03-16-82
