БЕЛАЯ ИНДИЯ
На дне всех миров, океанов и гор Хоронится сказка — алмазный узор, — Земли талисман, что Всевышний носил И в Глуби Глубин, наклонясь, обронил. За ладанкой павий летал Гавриил И тьмы громкокрылых взыскующих сил, — Обшарили адский кромешный сундук, И в Смерть открывали убийственный люк, У Времени-скряги искали в часах, У Месяца в ухе, у Солнца в зубах; Увы! Схоронился «в нигде» талисман, Как Господа сердце — немолчный таран!..
Земля — Саваофовых брашен кроха, Где люди ютятся средь терний и мха, Нашла потеряжку и в косу вплела, И стало Безвестное — Жизнью Села.
Земная морщина — пригорков мозоли, За потною пашней — дубленое поле, За полем лесок, словно зубья гребней, — Запуталась тучка меж рябых ветвей; И небо — Микулов бороздчатый глаз Смежает ресницы — потемочный сказ; Реснитчатый пух на деревню ползет — Загадок и тайн золотой приворот. Повыйди в потемки из хмарой избы — И вступишь в поморье Господней губы, Увидишь Предвечность — коровой она Уснула в пучине, не ведая дна.
Там ветер молочный поет петухом, И Жалость мирская маячит конем, У Жалости в гриве овечий ночлег, Куриная пристань и отдых телег: Сократ и Будда, Зороастр и Толстой, Как жилы, стучатся в тележный покой. Впусти их раздумьем — и вьявь обретешь Ковригу Вселенной и Месячный Нож — Нарушай ломтей, и Мирская душа Из мякиша выйдет, крылами шурша. Таинственный ужин разделите вы, Лишь Смерти не кличьте — печальной вдовы…
* * *
В потемки деревня — Христова брада, Я в ней заблудиться готов навсегда, В живом чернолесьи костер разложить И дикое сердце, как угря, варить, Плясать на углях, и себя по кускам Зарыть под золою в поминок векам, Чтоб Ястребу-духу досталась мета — Как перепел алый, Христовы уста! В них тридцать три зуба — жемчужных горы, Язык — вертоград, железа же — юры, Где слюнные лоси, с крестом меж рогов, Пасутся по взгорьям иссопных лугов…
Ночная деревня — преддверие Уст… Горбатый овин и ощеренный куст Насельников чудных, как струны, полны… Свершатся ль, Господь, огнепальные сны! И морем сермяжным, к печным берегам Грома-корабли приведет ли Адам, Чтоб лапоть мозольный, чумазый горшок Востеплили очи — живой огонек, И бабка Маланья, всем ранам сестра, Повышла бы в поле ясней серебра Навстречу Престолам, Началам, Властям, Взывающим солнцам и трубным мирам!..
О, ладанка Божья — вселенский рычаг, Тебя повернет не железный Варяг, Не сводня-перо, не сова-звездочет — Пяту золотую повыглядел кот, Колдунья-печурка, на матице сук!.. К ушам прикормить бы зиждительный Звук, Что вяжет, как нитью, слезинку с луной И скрип колыбели — с пучиной морской,
Возжечь бы ладони — две павьих звезды, И Звук зачерпнуть, как пригоршню воды, В трепещущий гром, как в стерляжий садок, Уста окунуть, и причастьем молок Насытиться всласть, миллионы веков Губы не срывая от звездных ковшов!..
На дне всех миров, океанов и гор Цветет, как душа, адамантовый бор, — Дорога к нему с Соловков на Тибет, Чрез сердце избы, где кончается свет, Гда бабкина пряжа — пришельцу веха: Нырни в веретенце, и нитка-леха Тебя поведет в Золотую Орду, Где ангелы варят из радуг еду, — То вещих раздумий и слов пастухи, Они за таганом слагают стихи, И путнику в уши, как в овчий загон, Сгоняют отары — волхвующий звон. Но мимо тропа, до кудельной спицы, Где в край «Невозвратное» скачут гонцы, Чтоб юность догнать, душегубную бровь… Нам к бору незримому посох — любовь, Да смертная свечка, что пахарь в перстах Держал пред кончиной, — в ней сладостный страх Низринуться в смоль, в адамантовый гул… Я первенец Киса, свирельный Саул, Искал пегоухих отцовских ослиц И царство нашел многоценней златниц: Оно за печуркой, под рябым горшком, Столетия мерит хрустальным сверчком.
