Диалектика верха и низа
«Мне вообще нравится середина – это место, где сталкиваются противоположности, где вечно царит неопределенность»
Джон Апдайк
Роман «Кентавр» написан как бы в двух измерениях – в реальном и мифологическом, подчас они пересекаются, подчас это запутывает. Роман считают постмодернистским и, в этом смысле, новаторским. Честно – мне такое параллельное повествование и лобовая метафора мало что добавляет, скорее, усложняет чтение. Переходы из одного художественного мира в другой не всегда плавны, подчас стремительны. Не успеваешь переключиться, сбиваются настройки. Но для Апдайка сплетение древнегреческих мифов с современной действительностью Пенсильвании 1947 года, видимо, помогает превратить обыкновенную историю в мифологическую, в притчу, тем самым, привлекая внимание читателей не только к явным, конкретным проблемам, но и скрытым, универсальным. Итак, Джордж Колдуэлл, 50 лет, учитель обычной школы в маленьком городке в Пенсильвании мучается с детьми, которые его даже любят по-своему, но и издеваются, считая странным. Он боится директора, боится кого-либо обидеть, боится и хочет умереть. Они большие друзья с сыном – 15-летним Питером и очень откровенны. У сына наследственный псориаз.
Одновременно, Колдуэлл предстает в облике Хирона – доброго и мудрого кентавра, учителя Ясона, Ахилла и Патрокла. Его сын Питер – борец за справедливость – Прометей, которому Хирон, случайно раненный отравленной стрелой своего друга Геракла, жертвует свое бессмертие. Соответственно, и все остальные тоже имеют мифологический аналог: к примеру, мерзкий директор Зиммерман – это Зевс.
Событий в романе особо нет – все происходит в несколько январских дней. Повествование идет, поочередно, от Колдуэлла-Хирона и его уже взрослого сына Питера, ставшего художником.
Кентавр – прямая метафора гибридности человека: его высокими устремлениями, желанием преодолеть гравитацию и земным, животным притяжением. «Ему казалось, что верхняя его половина уходит в звездную твердь и плывет среди вечных сущностей, среди поющих юных голосов, а нижняя все глубже увязает в трясине, которая в конце концов его поглотит».
Отец мечтал совсем о другой жизни, но он вынужден работать учителем, потому что ему нужно обеспечивать семью, хотя эта работа его уничтожает. А вот у пятнадцатилетнего сына Колдуэлла Питера пока еще есть надежда, что его мечты сбудутся: «В те времена радио уносило меня в будущее, и я становился всемогущим: в шкафах у меня полным-полно красивой одежды, кожа – гладкая и белая, как молоко, и я, в ореоле богатства и славы, пишу картины, божественно спокойные, как у Вермеера». Правда, потом, когда автор переносит нас в будущее Питера, его мечты, столкнувшись с реальностью, начинают подвергаться сомнениям и разочарованию, неверию в свой талант. И он начинает больше понимать своего отца.
Уже потом, много лет спустя прочтения романа, я узнал, что Джон Апдайк был человеком стойких консервативных убеждений, кальвинистом, придерживающимся протестантской трудовой этики и семейных ценностей, и не считающим человека пупом земли. Он лишь часть Замысла. Себя, писателя, он считал, скорее, грифелем карандаша, которым водит что-то свыше. Честно, я не думал обо всем этом, о религиозном экзистенциализме Апдайка, когда читал «Кентавра» в первый раз, но я, как уже написал, испытал сочувствие к Хирону. А еще вместе с героями, отцом и сыном, переживал эти качели – между мечтой и реальностью, смирением и бунтом, причащением повседневностью и гордыней, диктующей неприятие и отчуждение от реального мира. Возможно, это главное в романе.
