Зебальд написал книгу, идея которой каждому, наверное, приходила хотя бы раз в жизни: о чем думает этот странный незнакомец, сидящий в отдалении на скамейке вокзала? Из этого праздного вопрошания вышла, как всегда у этого автора, до предела наполненная печалью история — о том, что, в сущности, судьба современного человека есть следствие досадного просчета шапкозакидательских проектов модернизма, что все пошло не так и не туда, и мы вынуждены блуждать в поисках своего назначения, своего места в пространстве, не предполагающем ни того, ни другого.
Герой провел детство приемышем, живя под другим именем, пока не узнал, что зовут его Жак Аустерлиц, а родители, едва ему исполнилось четыре, переправили его в Англию на поезде, эвакуировавшем детей из потенциально уязвимых перед нацистами семей, в основном, конечно, еврейских. С автором он делится попытками прояснить прошлое, найти следы, вспомнить хоть что-то, относящееся ко времени и месту его рождения. Одновременно исследует идею, скрывающуюся за тем или иным архитектурным сооружением, имевшем в прошлом утилитарное значение: крепость, вокзал, дворец юстиции. В любом подобном проекте, обычно склонном поражать монументальностью, сложностью, величием, ему видится сумбурно проявленная воля к власти. Большинство из крепостей, что он изучал, для своего естественного предназначения оказались не пригодны. «Чем мощнее задуманное нами сооружение, тем явственнее степень неуверенности, скрывающейся за ним», — говорит Аустерлиц.
Если составить каталог когда-либо возведенных нами зданий и расположить их в соответствии с размером, станет ясно, что «только служебные постройки, попадающие в раздел строений ниже нормы, такие как охотничья хижина, эрмитаж, домик смотрителя шлюзов, садовый павильон, парковая детская усадьба сообщают, по крайней мере, ощущение мира и покоя». Чем запредельнее масштабы конструкций, тем явственнее «тень будущего разрушения», которую они отбрасывают, будто с самого начала задумывались «с учетом их последующего бытования в виде руины». На примере парижской библиотеки Миттерана, душераздирающей конструкции из четырех циклопических небоскребов, установленных в виде раскрытых книг, герой рассуждает, как в современности выдает себя «официально санкционированная демонстрация все более настойчиво заявляющей о себе потребности положить конец всему, что так или иначе питается жизненными соками прошлого».
Аустерлиц размышляет о природе времени и той точке, в которой находится это прошлое, понимая, что такую едва ли можно представить. То, что указывает на некий линейный ход времени, всегда направлено на перемалывание человека и затирание его следов. Прошлое выглядывает из неожиданных углов, как внезапное озарение, и тогда кажется, что «все моменты времени существуют одновременно». Старые снимки, брошенные предметы, случайная мелодия находят потайные пути к душе того, кто им внимает. Через эту едва уловимую связь ощущается спасительное измерение вечности — той, где живут мотыльки, чей полет оставляет в ночном воздухе фантомные зигзаги, блеск которых виден только глазу человека. Это «явление ирреального в реальном», наблюдаемое нами из-за природных световых эффектов или в глазах любимого человека, и воспаляет в нас «глубочайшие чувства или то, что мы принимаем за таковые».
