Продолжение рассказа старика с Брехаловки.
Гордость и тень Апсуара: часть 14.
Весь Мухус вчера замер, словно старый кувшин, до краев наполненный густым, терпким вином — чуть тронь, и брызнет. В воздухе висело то особенное, липкое ожидание справедливости, которое у нас, на юге, всегда сродни празднику с привкусом горечи.
Бандит Аслан сидел в клетке, как молодой, дерзкий коршун, которому подрезали крылья, но не вырвали когти. Его лицо — тонкое, с глазами, в которых плескалась холодная уверенность человека, привыкшего брать свое силой, — казалось высеченным из камня. В этом зале суда, пропахшем потом, дешевым одеколоном и старыми бумагами, он был единственной живой фигурой.
Судья читал приговор, его голос, сухой и монотонный, тонул в гуле толпы, собравшейся за окнами. Народ ликовал. Люди, годами ходившие с оглядкой, прятавшие глаза, когда мимо проносилась тонированная машина Аслана, сегодня выпрямились. Старики на скамейках, женщины с авоськами, даже мальчишки — все чувствовали: сегодня карающий меч закона, пусть неповоротливый и ржавый, все-таки опустился на шею их мучителя. Они радовались так, словно сама судьба, наконец, решила подправить свои кривые чертежи.
Но самое странное происходило в первом ряду. Там сидели они — народные избранники, наши депутаты и чиновники, чьи лица в обычные дни напоминали лоснящиеся от сытости маски добродетели. Теперь же эти маски сползли. Они сидели, вжав головы в плечи, и старались смотреть куда угодно: на облупленный потолок, на свои ботинки, на пылинки, танцующие в солнечном луче, — только не в глаза Аслану.
Аслан, заметив это, вдруг улыбнулся. Это была улыбка человека, который знает тайну. Он медленно обвел взглядом своих вчерашних покровителей, тех, кто когда-то втихую подкармливал его банду, кто пользовался его "услугами" для устрашения неугодных, кто теперь, дрожа от страха, молил небо, чтобы парень не ляпнул лишнего.
В его взгляде, обращенном к ним, не было раскаяния. В нем была ядовитая насмешка: мол, что же вы, отцы города, прячетесь? Мы ведь с вами в одной лодке, просто меня высадили на берег чуть раньше, а вы пока продолжаете плыть, хотя течь в днище уже видна невооруженным глазом.
Народ снаружи ревел, празднуя победу закона над беззаконием. Они не видели этих испуганных глаз в первом ряду. Им казалось, что с уходом Аслана зло исчезнет, как дым от погашенного костра. А чиновники молчали, обливаясь холодным потом, и в этом молчании чувствовался самый страшный приговор — тот, который рано или поздно, но обязательно вынесет жизнь, не дожидаясь заседаний суда.
Так и закончился этот день: одни торжествовали, другие боялись, а Аслан, уходя под конвоем, лишь слегка кивнул пустоте, будто знал, что эта игра, даже проигранная, еще далеко не завершена. Ведь коршун, даже в клетке, остается коршуном, а те, кто его кормил с рук, навсегда запомнят вкус этого страха.
