постполевой синдром
после возвращения из поля чувствую большой такой и непреодолимый кризис антрополога внутри. в общем-то, я сталкиваюсь с этим кризисом после каждой конференции, где бесконечно размусоливаются концепты. все больше чувствую, что антропологический текст запирает живую жизнь в тиски теоретических рамок и всяких понятий. как будто везде нужно найти какие-то последовательности или непоследовательности, причинно-следственные связи. я все меньше понимаю, для чего это нужно. знаю, что есть антропологи, которые ненавидят полевую работу, но обожают разрабатывать концептуальный аппарат для описания материалов. я раньше тоже теорию любила, но сейчас думаю только о том, какой живой я была в деревне, как мне нравилось жить и делать все подряд. сейчас я тоже живу и делаю все подряд, но тоскую по тем денькам, когда можно было поутру выйти на улицу и соорудить какую-то неведомую штуковину вместе с Юрием.
вот таким было 3 марта прошлого года (запись из дневника):
Глафира сутра сварила кашу и слегла в постель — сильно разболелась и почти весь день провела лежа. Я тоже была малоактивна в первой половине дня. Юрий уехал в Н. в соц.обеспечение, добиваться пенсии. Поэтому я лежала и читала всякие книжки. Юрий привез продукты, хотел поделиться со мной консервированной рыбой, но я не стала есть, потому что мы с Глафирой начали поститься. Юрий сказал, что мы сумасшедшие и нам не хватит калорий без мяса и рыбы.
Я сходила до библиотеки, чтобы взять Камкина «Истоковедение», но Т.В. сказала, что нету его у нее (хотя до этого говорила, что принесет из дома, может не нашла). Вместо этого она дала мне папку с учебным планом по урокам «Истоки», сказала, что я по плану разберусь что к чему. И правда разобралась — патриотическое воспитание с универсализирующим подходом к духовно-нравственному воспитанию в духе «традиционных ценностей». Особый упор там еще делается на деревенскую жизнь, на что я еще в прошлый раз обратила внимание, когда рассматривала рабочие тетради по этому предмету. Предмет, кстати, не оценивается, а результаты усвоения выявляются «мониторингом».
Потом пошла с Юрием делать купол, вкручивала болты, пока он резал железо. Потом Юрий показал мне, как на станке просверлить дырки в этих железяках, и я работала за станком, а Юрий сильно удивлялся и смеялся, говорил, что непонятно, что из меня получится [оттого, что я такие знания усваиваю]. Пришла Т.А. на молебен, смотрела, как я сверлю, тоже удивлялась и сфотографировала меня.
Вообще особая фишка с гендерными ролями при работах на храме — то, что я своей готовностью делать всякую работу нарушаю их гендерные ожидания вызывает удивление, но одобряется. Юрий говорит, что «в деревне так не работают», имея в виду, что мало местных за станком умеют работать. А Т.А. говорит, что я тут погружаюсь в жизнь деревни и деревенскую работу. Глафира удивляется тому, что я научный работник, а делаю такую работу руками — для нее большее несоответствие вызывает моя проф. идентичность.
Т.к. Глафира была сильно больная, молебен вызвалась читать я. Читали долго, потому что прибавился еще канон поста. Отмолились час, и Глафира потом сказала, что мы «совершили подвиг», так долго молясь.
Я еще утром дала Глафире таблетки, которые мне дала мама, мы вдвоем теперь их пьем. Еще Глафира сварила фасолевый суп, но не слила воду. Потом у нас на утро болели животы, и она думала, не таблетки ли это, но потом решили, что от фасоли.
