⁃ слушай, Валдис Палдис, — говорю я. — а дай свой iPod на вечер, а?
⁃ да без проблем, в принципе, — отвечает Влад. — только там на нём четыре песни всего.
⁃ да я бы всё равно взял попробовать. — говорю я. — только покажи, как он работает?
Влад протягивает мне маленький холодный квадратик из светло малинового пластика с белым кружочком по центру, и спутанные наушники к нему. экрана нет: смотри, вот так переключать песни, а вот так на повтор. я вставляю наушники, захлопываю за собой дверь и выхожу в цветущий южный город, полный ароматов перед закатом. я нажимаю play, и там. Ассаи и Krec, там южная ночь, там море и волны, там буквы из пачек, саксофон и фортепиано на семплы Нины Симон, и поэзия, которая ворвалась внутрь меня, и никогда больше не покидала. я останавливаюсь, прикладываю ладонь к ещё тёплой после солнца штукатурке дома в переулке, и этот дом мне шепчет тексты песен, которые я до сих пор помню наизусть.
я иду медленно, как будто боюсь спугнуть то, что только что во мне случилось. под рёбрами тихо, тепло и чуть-чуть больно — так бывает, когда внутри освобождается место под что-то большое, а оно ещё только заходит, ещё только примеряется, где ему разместиться. голос из наушников звучит так, будто его записали не в студии, а где-то в соседнем дворе, на лавочке, под фонарём, для одного-единственного человека. для меня, прямо для этого самого момента. и мне впервые в жизни кажется, что меня кто-то по-настоящему услышал, ещё до того, как я успел что-то сказать. я не понимаю, как так бывает: ты живёшь восемнадцать лет, носишь в себе свои дурацкие мысли, свои страхи, свою несформулированную тоску, свои ещё детские, ещё не выросшие чувства. а потом чужой человек, которого ты никогда не видел, складывает несколько слов в строчку, и эта строчка бьёт ровно в тебя. как будто кто-то залез к тебе в голову, всё там аккуратно перебрал, и вернул на место — но уже названным. это и есть, наверное, поэзия: когда тебе дают слова для того, для чего у тебя самого слов ещё нет. удивительно. я иду по узким ялтинским улочкам, мимо абрикосовых деревьев, мимо балконов с висящим бельём, мимо открытых окон, из которых пахнет жареной картошкой и морем, и мне хочется обнять весь этот город. и никогда отсюда не уезжать. саксофон вытекает из наушников и стелется по асфальту впереди меня.
пьяные фортепианные ноты падают с неба, как первые редкие капли южного дождя, который ещё, может, и передумает идти. и поверх всего
этого — голос, тот самый, из-за которого я через двадцать лет буду писать этот текст. я тогда ещё не знаю, что это — Fuze. я не знаю, что его зовут именно так, я не знаю, как он выглядит, я не знаю, что он из Питера, что он напишет ещё десятки песен, что под некоторые из них я буду засыпать, а под некоторые — узнаю весь их лор, Ассаи, Антон, Никита, Смоки Мо, Китчен Рекордз, и все все, я просто слышу человека, который говорит со мной так, как со мной до этого никто не говорил — и мне восемнадцать лет, и впереди целая жизнь, и в этой жизни теперь будет эта музыка.
знаешь, так бывает с любимыми артистами, кого ты вроде бы и не знал лично — а на самом деле знал ближе, чем половину живых вокруг. к девяти я подхожу с бутылкой вина к памятнику Ленина. она стоит, такая красивая. я улыбаюсь. она улыбается. мы ничего не говорим друг другу. просто целуемся, я беру её за руку, зову пойти на дикий пляж. она опять улыбается, но теперь как-то иначе, и молча кивает. мы идём по тёмной набережной, волны бьются о камни где-то под нами, пахнет солью, нагретым за день бетоном и её кожей, и её духами. я не помню, о чём мы говорили в ту ночь. но хорошо помню, что ей очень нравилось всё, что я делал. я помню, что в какой-то момент она положила голову мне на плечо, и в этот самый момент я подумал: вот, это всё.
