Умер Фрэнк Гери.
Он был одним из тех великих архитекторов, с которыми мне, к моему везению, однажды всё-таки довелось пообщаться, если нашу встречу вообще можно назвать общением. Она оставила у меня странное и немного грустное впечатление.
Летом 2017 года, когда я только-только стала директором МУАРа, мы вместе с коллегами поехали в Париж, чтобы установить табличку о побратимстве между Домом Мельникова и виллой Савой. Официальная церемония проходила на террасе виллы, в присутствии министра Национальных монументов Франции, заместителя Посла Российской Федерации, директора виллы Савой и других официальных лиц. Стояла изнурительная жара и я, среди всех этих важных людей, при полном параде: пиджак, туфли, макияж при +40. Это была просто пытка.
Вечером этого же дня Жан-Луи Коэн – выдающийся исследователь русского авангарда и один из важнейших историков архитектуры конца XX – начала XXI века, пригласил нас на открытую лекцию Гери в Сорбонне. Точнее, это было не столько лекция, сколько публичное интервью: Жан-Луи тогда работал над книгой о нём, и их разговор происходил на глазах у огромного зала, забитого студентами, архитекторами и просто любопытствующими.
В тот момент Фрэнк Гери был, без преувеличения, самым модным человеком в Париже. Только что открылся Фонд Луи Виттон в Булонском лесу, и весь город это здание обсуждал. Новый центр притяжения, архитектурная сенсация, невероятные виды с крыши, особенно на Башню (да, вкусы парижской интеллигенции за сто с лишним лет изрядно изменились). В воздухе витал бесконечный флёр «великого американского архитектора в Париже», и его лекция в Сорбонне была кульминацией этого ощущения.
Мы вошли в душную, переполненную аудиторию, и дальше начались, пожалуй, самые скучные полтора часа, что мне доводилось переживать в профессиональной жизни. Гери что-то бормотал себе под нос со странным акцентом – понять его было почти невозможно. В какой-то момент я просто «выключилась»: жара, костюм, усталость – всё это не способствовало концентрации внимания, зато активно помогало уснуть.
Ближе к финалу Жан-Луи спросил: «Фрэнк, над чем ты работашь сейчас?»
И Гери ожил. Голос стал ясным, бодрым, удивительно живым. Он рассказывал о работе с трудными подростками Лос-Анджелеса, о программах помощи, о бездомных, о своих образовательных инициативах. Почти сорок минут он говорил только об этом – увлечённо, искренне, с такой внутренней вовлечённостью, что стало понятно, что сейчас именно это и занимает его больше всего.
Я смотрела на него и думала, что у любого большого мастера, вероятно, наступает усталость от собственной архитектуры, от бесконечного повторения того, что ты уже однажды сделал. И что, возможно, к тому моменту Фрэнк Гери сам уже не очень верил в собственную «величественность» в том масштабе, в котором её принято было ему приписывать. Что он скорее скульптор, который по случайности стал архитектором, и лишь на старости лет понял, что по-настоящему важным считает совсем другое.
Тем не менее отрицать невозможно: Гери оставил огромный след в истории архитектуры. Его здания произвели эффект взрыва. Благодаря ему возник не просто феномен, известный как «эффект Бильбао», но появились целый визуальный язык и зрелищная архитектурная баллистика, ставшая частью глобального культурного кода. Он принадлежал к тем, с чьим уходом исчезает и само ощущение архитектора как фигуры подлинно монументального масштаба – человека, способного формулировать большую, серьёзную идею.
После лекции на крыше Сорбонны устроили небольшой вечер – камерный приём в честь его приезда в Париж. И там я перекинулась с Гери парой фраз и взяла у него автограф. Он долгое время висел у меня в кабинете. А ещё я сделала одну фотографию. Снимать больше мне тогда казалось неловко, да и привычки такой ещё не было. Камера на телефоне была посредственной, поэтому качество оставляет желать лучшего, но как мне кажется, я поймала его взгляд – немного печальный и очень усталый.
Покойся с миром, Фрэнк.
Где бы ты не был, надеюсь, там у тебя найдётся собеседник, с которым можно обсудить судьбы трудных подростков Лос-Анджелеса.
