Первое мое детское воспоминание.
Берег Днепра, мальки снуют на желтоватой отмели между солнечных искр, папа одним движением наклоняет «Ветерок», приподнимая винт, ловко перешагивает через наши головы, взбегает по вырезанным в прибрежном чернозёме ступеням, подтягивает «Казанку» за ручку на носу, и привязывает конец к ветви огромной причудливой ивы, черной изнутри после удара молнии.
Потом он ныряет под этот бережок, и пальцы его унизаны клешнями вцепившихся в них раков. Раки летят на траву, страшно вращают глазами и усами, пытаются закинуть клешни себе за спину, чтобы ухватить уже мой палец, сжимающий холодный шершавый панцирь.
Наконец, вынув из железного садка мелкую красноперку, папа нашпигует ее крючками и ставит жерлицу в точности так, как описано у Сабанеева. Следующим утром он достанет оттуда щуку и нужно будет левой рукой держать правую, чтобы предательский указательный палец не лез сам собою в зубастую пасть. Щука лишится головы, потом кожи, которую он нафарширует и заштопает...
Мне кажется, что встать в 4 утра, накопать червей и медведок (прозапас на ночную), и с первым рассветным туманом выйти на реку, пройти по протоке в лиман было для него высшим наслаждением.
Медведки были страшные, черви скользкие, туман ледяным (не помогал даже безразмерный дедов пиджак), солнце, вставшее над гладью лимана - безжалостным. Но самой страшной была тишина: она была священной и её нельзя было нарушать.
И несмотря на всё это, на другой раз ты как маленький зомби вставал с кровати, щурился на желтый электрический свет кухни и всё повторялось снова – земля, черви, медведки, туман, солнце, тишина… и папа.
Плавни и протоки днепровской дельты, песчаные кучугуры и выращенные на них сосновые леса левого берега были его местом силы.
Здесь он вырос. Сюда он возвращался каждое лето, знать не желая иных видов отдыха кроме рыбалки и грибов. Сюда вернулся на пенсии – выращивать виноград, персики и инжир.
В детстве, когда родители с утра до вечера были на заводе, они с пацанами пропадали в этих пампасах, воображая себя героями Фенимора Купера или гладиаторами кубрикового Спартака. Родители даже не представляли себе их приключений. Главное было не кидать в костёр ржавые мины или неразорвавшийся снаряды, которые то и дело попадались в барханах, а так - воля вольная.
Летом питались полудикими вишнями, абрикосой и колхозными арбузами, машины с которыми они подкарауливали у крутой горки: запрыгивали в кузов, кидали кавуны на асфальт, а потом руками поедали сочную красную мякоть.
Зимой уходили по замерзшим плавням. Однажды поскользнувшись на льду, он выставил вперед ладонь и проткнул ее стеблем тростника словно торчащей арматурой. Сухой тростник не только может быть острым как железо, но и на ветру горит как порох – в другой раз они с друзьями оказались посреди стены огня на островке, который сами вытоптали, чтобы уберечься от охватившего плавни пожара.
Я думаю, что именно там в этих плавнях и кучугурах, ныне выжженых, засыпанных вперемешку костями, минами и неразорвавшимися снарядами, в моём отце выросло то невероятное чувство внутренней свободы, которое его отличало.
Эта свобода – никогда не гнуть ни перед кем головы, говорить, что думаешь, знать себе цену, не признавать выдуманных невесть кем правил, – первое и самое главное из того, чему я научился у отца.
Помолитесь о новопреставленном рабе Божьем Александре, да упокоит его Господь в месте светле, в месте злачне, в месте покойне, отнюдуже отбеже болезнь, печаль и воздыхание.
