Пишет мама ЖЕНИ БЕРКОВИЧ.Друзья, я вам задолжала рассказ о Жене – после январской поездки уже полтора месяца прошло. Прошу прощения у всех, кто ждал новостей. (Передаю то, что Женька рассказала мне на свидании в присутствии опера и писала в письмах, прошедших цензуру).
Новости такие: все плохо. Женька опять в депрессии, и еще хуже, чем летом. Да, у нее есть таблетки, но их не выдают — для этого нужно назначение врача, да вот только врача там нет. Будешь помирать — приедет скорая, а так — справляйтесь сами. Женька и справлялась, пока могла, но больше не может, она на грани срыва.
Главная причина — не изматывающая работа, не ужесточения режима (что вчера было можно, сегодня нельзя, и неизвестно, что придумают завтра), не запрет на любую творческую деятельность и не нахождение в толпе 24х7, когда даже присесть некуда – табуреток раз в десять меньше, чем арестанток, которых все везут, и везут, и везут…
…Ко всему этому Женька худо-бедно притерпелась. Но невозможно привыкнуть к постоянной тревоге о близких — двух дочерях (одна из которых серьезно болеет), и 92-летней бабушке.
В ИК-3 Костромской области «Прибрежный» политзаключенным-женщинам не дают звонить домой.
Ну, то есть, как не дают? Дают. 15 минут в месяц. Пятнадцать минут. В месяц. За которые нужно успеть дозвониться и туда, и сюда (не дозвонилась – твои проблемы, следующая попытка через месяц), дождаться, пока человек подойдет к телефону и успеть поговорить о самом важном. Потому что так написано в Правилах внутреннего распорядка исправительных учреждений (ПВР).
Тем временем, в ПВР, в главе XIV «Предоставление осужденным к лишению свободы телефонных разговоров», в пункте 239, написано вот что:
«Осужденным к лишению свободы предоставляется право на телефонные разговоры, продолжительность каждого из которых не должна превышать 15 минут».
Понимаете, да? Каждого. А не всех разговоров вообще со всеми и один раз в месяц.
А знаете, почему? За разговорами политических нужно наблюдать. А у них некому. ОсУжденных много, а персонала мало. Прямо как в советском магазине, где выбросили дефицит: «Вас много, а я одна! Вы к нам в тюрьму работать пойдете?» Работать никто не хочет, вот в чем дело. Выполнять свои должностные обязанности, предписанные инструкциями и той самой ПВР.
А осУжденная Женя Беркович тем временем плачет, лишенная возможности узнать, что там с ее детьми Аней и Кирой, и жива ли бабушка Галя. Плачет и бабушка Галя – она не знает, доживет ли до встречи с любимой внучкой, и так редко, так помалу слышит ее голос. Пока доберется до городского телефона на своих ходунках, пока настроит слуховой аппарат – время вышло.
Сегодня я была в гостях у Галины Львовны и попросила ее сказать что-нибудь тем, кто может и хочет ее услышать. И вот, что она говорит:
«На свете много разных видов несчастья. Одно из них – это мучительное ожидание. Вот уже почти три года я жду, когда же, наконец, увижу свою любимую внучку Женю, невинно осужденную за то, чего она не совершала, — как и многие, я абсолютно уверена, что ее дело построено на песке.
Мне уже 92 года, я не знаю, сколько еще осталось, и дождусь ли ее освобождения – очень бы хотелось, но сама понимаешь... Единственное, что в моем преклонном возрасте позволяет как-то держаться, — это редкие весточки от Жени, ее голос по телефону, ее интонации. Возможность поговорить, услышать друг друга – хотя бы изредка, но регулярно. Но в последнее время нас лишают и этой жалкой капли: звонков не бывает иногда по полтора месяца. Это воспринимается, как новое жестокое наказание, вдобавок к шестилетнему сроку — и для самой Жени, и для всех нас, кто ее любит и ждет!
Я обращаюсь к тем, кто принял такое решение об ограничении звонков, и у кого есть власть его отменить, — пожалуйста, прекратите это издевательство над людьми».
