Политика памяти как инструмент стратегической мобилизации
Давно не было разбора свежих статей, поэтому возвращаемся к полюбившемуся жанру. На этот раз — текст «Исторический нарратив как социальное пространство для цивилизационного столкновения». Ссылку не стану давать.
Текст интересен как симптом. Политика памяти здесь рассматривается в актуальном политическом тренде: как часть большого идеологического противостояния. Авторы помещают исторический нарратив в пространство «цивилизационного столкновения» и воспринимают память как поле борьбы России с коллективным Западом. Вы вздохнули, но дочитайте до конца.
Главный тезис ясен: надо успеть попасть в тренд. Исторические нарративы стали особым социальным пространством, где пересекаются память, институты, медиа, образование и политические практики. В этом пространстве Россия должна действовать эффективнее. Кто ж спорит.
Их претензия к отечественной политике памяти в том, что она остается слишком примордиалистской. То есть исходит из представления, что российская идентичность, память о Победе и принадлежность к общей исторической судьбе существуют как нечто устойчивое и самоочевидное.
Для авторов это стратегический ресурс: ответ на западный обвинительный нарратив о советском прошлом, уравнивание СССР и нацистской Германии, переописание Второй мировой войны.
Как вам заход? С учетом того, что в политике памяти авторы до этого не отметились.
Сильная сторона статьи — критика ритуализации памяти. Серия мероприятий «для галочки» не создает устойчивой идентичности. Киваю головой. Память не может жить только в официальных речах, парадных датах и помпезных акциях. Ей нужны вовлечение снизу, семейная и локальная связь, добровольное участие. Здесь авторы попадают в точку.
Но методологически статья слабее собственного замысла. Она заявлена как социологический очерк, однако социологии в ней почти нет. Нет эмпирики, анализа кейсов, опросов, интервью, дискурс-анализа. А зачем это сейчас авторам?! Нет разбора учебников, медиа, музеев, памятных практик и региональных различий. Для большинства это, видимо, лишнее.
Авторы утверждают, что российская политика памяти не перешла от примордиализма к конструктивизму, но не показывают, где это проявляется: в институтах, документах, практиках или языковых формулах.
Есть проблема и на концептуальном уровне. В статье слишком быстро собираются в единый блок Фукуяма, Хантингтон, Нора, Хальбвакс, Брубейкер, Восточная Европа, Великая Отечественная война и российская идентичность. Между большой геополитической рамкой и конкретной политикой памяти нужны промежуточные звенья: кто производит нарратив, через какие каналы и с каким эффектом. Эти механизмы не раскрыты.
Особенно спорно использование Брубейкера. Его идея «этничности без групп» направлена против восприятия групп как естественных коллективов. Авторы берут эту антиэссенциалистскую оптику — извините за умную фразу — и превращают ее в инструмент строительства нужной идентичности. Так конструктивизм упрощается до политтехнологии. Получается: раз идентичность создается, ее можно «собрать». Удобно.
На практике память конфликтна, фрагментарна, поколенчески неоднородна и зависит от доверия, локального опыта, травм, семейных историй и региональной специфики.
Главное ограничение статьи в том, что авторы говорят о сложном социальном пространстве памяти, но затем сужают его до противостояния России и Запада. Из поля зрения исчезают внутренние различия самой России: региональные памяти, память народов, советские травмы, локальные конфликты, религиозные и поколенческие различия. Мы это уже проходили.
Статья полезна как программный текст, но слаба как строгое исследование. Ее ценность — в постановке вопроса о переходе от формального ритуала к живым практикам соучастия. Ее уязвимость — в отсутствии полноценной методологии.
Я воспринимаю эту статью как симптом. Мы переходим не к науке, а к программным документам, товарищи. Только не совсем понятно, зачем вместо поощрения науки сваливаться в речи ЦК КПСС.
📱
