#Репликавсторону #Облитературу
Почему-то никак не могу перестать думать про Дэна Симмонса и его последние книжки. Точнее, про мир образованных сравнительно обеспеченных людей XIX века, читателей книжек Диккенса, Теккерея, Конан-Дойля, а равно и Достоевского, Толстого или Тургенева. Симмонс - один из немногих авторов, который ловит не романтику пароконной тяги, а то важное в повседневности, которое, когда о нем задумаешься, поражает современного человека.
Это был медленный мир, совершенно лишенный современных развлечений, но не желания людей иметь именно те развлечения, которые имеются сегодня. В медленном мире не было телефона, не было зрелищ, не было радио. Не было звукозаписи. Это бы мир читателей, в котором писатели еще и читали им вслух. Писатели были тем популярнее, чем артистичнее.
В медленном мире роль кинотеатров выполняли театры. В медленном мире имело смысл печатать романы с продолжением: читатели стояли в очередях, чтобы узнать, чем закончился "Лунный камень". А чем еще они могли себя занять, альтернативой роману Уилки Коллинза мог быть только какой-нибудь другой роман.
Роман должен был быть длинным. Потому что какое же удовольствие читать недолго? Это был, таким образом, век длинных текстов с размышлениями, описаниями природы, век многословия. Причина "философичности" той литературы (и Толстого тоже!) в желании автора быть популярным - а популярен мог быть лишь тот, кого читать нужно долго.
Шерлок Холмс - герой коротких рассказов, но зато они складываются в роман с продолжением обычной тогда тягучей длины. Между прочим, роман, в котором, с житейской точки зрения, с героями почти ничего не происходит: все те же, все там же.
В медленном мире сюжеты дружбы и вражды, соперничества, разорения или обогащения развивались годами. Не часами, как сегодня, а годами. Письма шли... Необязательно даже через океан. Просто - со скоростью пешехода. Новые знакомства случались редко, потому что в кругу образованных не нищих людей все, собственно, были знакомы друг с другом хотя бы на уровне "мы еще не были друг другу представлены". Так была возможна репутация - она вообще возможна только в кругу, который формируется "через одно рукопожатие", репутация - это про одного среди сотен, но не среди тысяч. Так же было возможно и снисхождение: хорошо, мы сейчас все вместе осудим его за недостойное поведение, но ведь таким образом мы его навсегда лишимся. Его некем заменить, надо подумать трижды...
Еще раз: мир наших великих классических писателей - это медленный мир, в котором жило очень мало людей. Большинство, все эти миллионы подданных, массы - жили за четко очерченными непрозрачными рамками, низшие классы жили в своем отдельном, грязном, малопонятном и неизвестном для дворян и разночинцев, для джентльменов мире, точнее, во множестве тоже маленьких узеньких локальненьких мирков. О жизни пролетариев обитатель Бэйкер-стрит знал не больше, чем о жизни индийских парий.
Вместив это знание, понимаешь, о чем скучал Бунин в "Темных аллеях", чему ужасался Отега-и-Гассет и чего никакая победа над большевизмом не могла бы им вернуть.
Даже солнечным ударом, но это уже о другом.
