5 марта [1861 года]. Воскресенье. Когда я проснулся обедня была на отходе, кухарка мне сказала, что солдат принёс какие-то газеты.
[...] На столе лежал манифест. Я стал было его читать, но увидя его многосложность оставил, только слёзы текли у меня сильно из глаз и я только произносил "Господи, Слава тебе", сам бегал по комнате и падал на колени перед иконами, но вспомнивши, что еще успею может быть застать чтение манифеста в церкви. И как встал с постели, не умывшись в ночном белье, даже по ошибке наизнанку одетым надел одни калоши без сапог, на плечи по сорочке набросил шубу, схватил картуз, побежал в церковь. Только забежал в комнату матушки, сказал второпях "Маменька, вставай, Царь отпустил крестьян на волю”. Матушка в ту пору была больна и лежала в постели, она встала и села на постели и начала креститься на висевшую перед кроватью ее иконой. [...]
Между тем я оставил её и бежал к Церкви Богоявления. Там уже протоиерей Сахаров читал манифест с амвона, народ окружал его, хотя не очень было его много. Конечно, с первоначалу слезы подступали к моим глазам, но при многосложности манифеста и оборотах фраз, которые нельзя вдруг ясно понять, охлаждали чувства. Заметно было и в народе это непонимание, хотя и при гробовом молчании у некоторых в тёмных местах вырывались как бы невольно слова "Это что такое, не поймешь". [...] После, народ с кратким разговором разошелся из церкви.
Было полчаса восьмого, на улице тишь, не видать никакой радости, пришел я домой, начал читать манифест, но за мной прислали из трактира. Конечно, я думал там встретить восторг, веселье. Напротив там тише обыкновенного воскресенья. В кругу своем прочитали манифест, потолковали по-своему, разошлись. [...] А денные патрули с ружьями по кабакам и трактирам совершенно атаковали люд и отняли последнюю часть радости. Приятно выражать радость и веселье под штыками?
