Этот полёт я запомню надолго! Не из‑за высоты, не из‑за вида из иллюминатора, а из‑за лингвистического шоу, которое развернулось за соседними креслами.
Я сидела у окна, готовилась к спокойному перелёту — чай, облака, сон… что может пойти не так?
Оказалось, может. И не просто пойти не так, а рухнуть в пропасть с криком «Мама, помоги!», когда за соседними креслами разместилась команда юных спортсменов — шумная, весёлая и виртуозно владеющая искусством словесной акробатики.
Их речь напоминала фейерверк: яркие вспышки, громкие залпы и полное отсутствие правил безопасности. Одним словом, отборный МАТ! Я вздохнула и приготовилась к битве за культуру общения. Как человек с богатым опытом «воспитательных бесед» (и запасом терпения, который казался бесконечным), начала с вежливого замечания:
— Ребята, — начала я строго, но со всей оставшейся со мной в моменте дружелюбностью, — мы всё‑таки в публичном пространстве. Может, чуть потише с нецензурной лексикой? Потерпите без мата хотя бы два часа полёта?
Они дружно закивали, улыбнулись: «Да-да, конечно!» — и через три минуты снова: бам‑бам‑бам, словесный фейерверк вспыхнул с новой силой.
Я сменила тактику:
— Я вам в мамы гожусь, и мне, честно, больно это слышать.
Кивают. Извиняются. Улыбаются. И… бац — снова в бой.
«Что ж, — подумала я, — пора перейти к тяжёлой артиллерии». Завела светскую беседу, выяснила: школьники, едут на соревнования. Выдохнула: «Слава богу, не из Удмуртии!» Но тут же осеклась: неужели и наши ведут себя так же?! Это же целое поколение, и для многих из них такой стиль общения — не исключение, а норма.
А теперь — самое интересное: реакция окружающих.
Соседи по салону делали вид, что погружены в свои мысли (или в глубокий сон с открытыми глазами).
Стюардессы, проплывавшие мимо, морщились и ускорялись — будто рядом не подростки, а источник какого‑то неуловимого, но неприятного запаха.
А их тренер… О, этот человек достоин отдельного абзаца! Он сидел позади, уставившись в одну точку, — со стеклянными глазами. Будто вокруг не лингвистический ураган, а медитативная музыка для релаксации. Ни единого взгляда в сторону подопечных. Видимо, его подготовка включала навык «не замечать ничего, что не касается тактики игры».
В какой‑то момент юные джентльмены, явно желая решить проблему мирным путём, вежливо предложили:
— Девушка, может, вы к окну пересядете?
О, как заманчиво! Я с удовольствием согласилась — но не могла удержаться от уточнения:
— Для вас я, ребята, точно не девушка. Скорее, взрослая тётя, которая надеется, что вы когда‑нибудь научитесь говорить без спецэффектов.
Полёт продолжался. Я смотрела в иллюминатор, на облака, на огоньки населенных пунктов, пробивающиеся порой сквозь тучи, и анализировала свои «грехи», за которые Всевышний послал мне этот полёт в пасхальную неделю — прямо в эпицентр словесного апокалипсиса. И думаю: почему мы все так часто включаем режим «меня это не касается»? Почему мат в подростковой среде уже не шёпот за углом, а громкий, уверенный, ничем не стеснённый язык общения? Почему все вокруг предпочитают молчать, пока кто‑то один пытается что‑то изменить?
Может, я зануда. Может, «старая школа». Но мне правда кажется, что язык — это не просто звуки. Это отражение того, что внутри. И если внутри — только бранные слова, то что мы вырастим?
А чтобы не быть слишком серьёзной, вот вам анекдот в тему:
В автобусе едет компания шумных подростков, громко ругаются матом. Рядом сидит пожилой мужчина с газетой — делает вид, что ничего не слышит. Напротив — женщина в наушниках, уставилась в окно: будто ничего не видит. А сзади — мужчина в тёмных очках, демонстративно зевает: мол, ничего не понимаю.
Один подросток, заметив это, смеётся:
— Зырьте, пацаны! Живая картина «Три обезьяны»: не вижу, не слышу, не говорю!
Все хохочут, а мужчина за газетой чуть не краснеет… но газету не опускает.
Вот и я, похоже, в этой ситуации оказалась единственной, кто не захотел играть в эту игру «ничего не вижу, ничего не слышу».
