Три года моей эмиграции.
Подавалась на продление документов недавно, поймала ощущение того самого октября, первого, миланского, когда я после подачи сидела в парке и смотрела на гуляющих с собаками людей — все выглядело как кинематографичная золотая осень, но было почти плюс тридцать, а я не могла перестать дрожать. В этот раз было то же самое, только другой парк. Станет ли когда-нибудь больше не страшно? Перестану ли я дрожать?
Мои друзья, эмигрировавшие в одно время со мной, в этом году переходят какую-то важную черту: кто-то совсем приспособился, кто-то переехал еще раз, в свою "конечную точку". Я как будто застряла посередине: Италия уже точно мой "конечный вариант" (если мир не рухнет), но никакого ощущения, что я приспособилась, у меня нет. Все еще тяжело, все еще надо бороться за каждый шаг, и это как будто бы никогда не кончится.
Приезжали родители, и это было огромное и сложное достижение — привезти их сюда было практически невозможно, но мы справились, хоть пока и только в туристическую поездку. У них от страны смешанные ощущения (как у меня, хах), но они мной очень гордятся. И очень рады коту (кот — звезда нашей семьи и самый любимый внук). Еще они очень сдали, потому что старость в недружелюбной среде с санкциями на необходимые лекарства никому не помогает жить легче. Я ужасно хочу их спасти, вытащить, вылечить, заютить, но в реальности у меня не хватает сил и средств даже для себя, и мы все это понимаем. Маленькие шаги — это все, что мы можем сейчас делать. Маленькие шаги — это уже лучше, чем стоять на месте.
Мой мир, конечно, сломался, когда они приехали. Оказалось, что моя внутренняя сила очень хрупкая, и что стоит она в основном на разделении пространства: вот там, дома, я могла быть слабой, много ныть и бояться МФЦ, а тут я — титановая тигрица, которая способна выбить бумажку из итальянской бюрократии и слона впихнуть в дамскую сумочку, если надо. Но вот мы с родителями сидим в комнате, разрисованной рыбами, и они смотрят репетицию моего спектакля, и мне хочется плакать, потому что мои миры столкнулись и проросли друг в друга, но скоро они оторвутся и полетят в разные стороны, и оторвутся они с мясом, с живыми корнями. Папа говорит "жаль, что мы не увидим премьеру", и я знаю, что он чувствует то же, что чувствую я. Мама говорит "жаль, что бутоны у твоей розы такие маленькие, мы улетим раньше, чем она расцветет, а мне интересно, какого она цвета". Они улетают, роза вспыхивает неистово ярким малиновым, таким странным среди краснеющих виноградных листьев.
Уже неделю я пытаюсь найти снова свой рабочий ритм. Работы много, очень много, и я не успеваю ее всю делать. Не успеваю допить молоко, которое купил папа, и оно скисает в холодильнике. Не успеваю сказать маме, как сильно я ее люблю. Не успеваю выздороветь до дня презентации второго спектакля для журналистов и кашляю с первого ряда все сорок минут, ужасно раздражая одного мальчика, сидящего в кресле на сцене. Рискую пойти в незнакомую парикмахерскую на районе к китайцам, и мне неожиданно делают кудри "как в Москве". Меняю в шкафу летнюю одежду на зимнюю и демисезонную, вспоминаю про все свои платья, начинаю их снова носить — и проваливаюсь снова в 2022, потому что выгляжу так же, и чувствую себя так же, и сплю так же плохо, и худею до того же количества килограммов, и все вокруг меня как будто бы замыкается в петлю, и я бегаю по ней по кругу, не в силах выбраться.
