В честь Дня Победы предлагаю почитать отрывки дневников за 9 мая 1945 года. Они скажут всё лучше, чем смогу я.
9.05.45. В 3.00 на ст. Первомайск разбудили меня и сообщили, что война закончена. Люди волнующе встретили, столько было радости и слез. Не спали до утра.
Акпан Укубаев, Первомайск
Никогда не забуду день 9 мая 1945 года. Отсутствовавшая какое-то время в группе воспитательница детского сада вбежала в группу с криком и слезами: «Дети, война окончилась! Победа!» Восторг и радость у детей, и только мы, девять человек, сели в уголок и плакали, что наши папы к нам не вернутся. Они погибли, защищая Родину и всех нас.Мужественный подвиг совершила моя мама, пережившая это суровое время с двумя детьми на руках, оставшись в 35 лет вдовой. Мама заслуженно награждена медалями «За оборону Ленинграда» и «За отвагу».
Тамара Шинкарчук, Ленинград
Утром 9 мая наша перевязочная работала как всегда, хотя все ждали экстренного сообщения.
На столах лежали раненые, некоторые развязаны, другие ожидали перевязки, третьих готовили к гипсованию. Было часов одиннадцать.
Вдруг слышим стрельбу из винтовок и автоматные очереди. Всё сильнее и сильнее. Сначала не поняли.
— Что они там, сказились? Сейчас кого-нибудь подстрелят.
Вдруг Степа Кравченко объявил из дверей:
— Победа! Победа! На улицу!
Все кинулись наружу. Я тоже. Лида накладывала повязку и задержалась.
— Сестрица... Останьтесь с нами.
Она осталась и ходила от одного стола к другому, пожимала руки, поздравляла.
А на стадионе около госпиталя уже собралась толпа. Наши в халатах, другие в форме, солдаты из разных частей. Кругом слышим беспорядочную стрельбу.
Майор влез на ящик и объявил:
— Товарищи! Фашистская Германия капитулировала! Ура!
Все закричали, бросились обниматься. Майор выстрелил вверх, нашелся ещё кто-то с оружием, послышались редкие хлопки.
Долго ещё не хотели расходиться, с трудом удалось отправить сестер и врачей.
В перевязочной Лида уже успела перевязать почти всех, что лежали на столах. Я поздравил их с победой.
Дальше были сцена, которая запомнилась во всех деталях, на всю жизнь.
Шура Маташкова заглянула в перевязочную.
— Николай Михайлович, пойдемте к Зое.
— А что, плохо?
— Нет, нужно ей сказать... просила. Вы лучше скажете.
Мне не хотелось идти. Нет, не хотелось. Но что сделаешь — ты доктор, надо.
Она лежала бледная, с синевой, глаза закрыты, и даже не знаешь, жива ли. Шура шепчет:
— У неё был озноб в восемь часов. Теперь забылась. Но очень просила разбудить.
— А может, не будить? Проснётся — скажем.
— Разбудите, Николай Михайлович. Пожалуй, и не проснется уже сама.
— Зоя, Зоечка!
Чуть приоткрыла веки. Облизала сухие губы.
— П-и-ть.
Щура напоила её из поильника морсом. Глаза совсем открылись.
Взгляд осмыслился.
— Зоя, Германия капитулировала! Поздравляю тебя с победой!
Оживилась, улыбнулась болезненной, слабой улыбкой. Слеза поползла из угла глаза по виску вниз.
— Позд-р-а-в-ляю... и вас поздравляю... Дождалась... Теперь бы поправиться...
Сел около неё на кровать, взял руку, тонкую, бледную, бескровную, с грубой кожей на ладони, с неровными ногтями. Говорил, утешал.
— Ты усни, Зоечка. Набирайся сил.
И она уснула.
К вечеру был ещё один озноб, после которого полный упадок сил и сердечная слабость. Ничего сделать не могли. Умерла.
Это была последняя смерть в нашем госпитале. И оттого особенно обидная и печальная. Но всё вокруг так переполнилось счастьем, что ничем не затмить радость. Просто не верилось, что уже не убивают.
Николай Амосов
День победы и всенародного торжества. Все мои неясные мысли о связи живых и мертвых, поэтические предчувствия, все, все это, чем мучится душа, разрешается в двух словах: «Христос Воскрес!» Всем, чем ты мучаешься, Михаил, этим и раньше мучились люди и разрешили твои вопросы: «Христос Воскрес!»
