Вольфганг Мюллер-Функ в недавней своей работе «Crudelitas» — «Жестокость» (свеженькую рецензию на нее можно прочитать в последнем номере НЛО https://nlobooks.ru/upload/iblock/40d/p4hay1e2iixhwilu5btekb7551obys70.pdf, а саму книгу — в издательстве
https://t.me/led_project, пер. Д. Дамте), с опорой на идею Ролана Барта о «терроре вопроса», отрицающего «право не знать», среди прочего весьма любопытно разбирает литературные репрезентации феномена допроса, где допрашивающий и допрашиваемый выступают в роли палача и жертвы:
Строгий допрос психологически полностью подстраивается под жертву с целью сломить ее волю. В этом смысле психологическое разрушение жертвы предшествует ее физическому устранению. Жертва, превратившаяся в преступника, должна принять обвинение, тем самым давая согласие на собственное уничтожение. Из ложного признания вины не следует, что судьи должны пощадить жертву, поспешно оговорившую себя, напротив, от них требуется привести приговор в исполнение с ее согласия.
Эта, скажем так, «схема» кажется мне применимой и к Герте Мюллер: в (моем любимом) романе «Лучше было не встречать себя сегодня» (1997) она через взгляд своей героини совершенно невероятно описывает (знает, видимо, о чем говорит) подобные механизмы психологического издевательства на допросах в Секуритате, в эпоху режима Чаушеску:
На допросе я сижу за столом поменьше, покручиваю пуговицу и спокойно отвечаю, пускай даже все нервы во мне гудят. Альбу расхаживает взад и вперед, необходимость правильно спрашивать пожирает его спокойствие так же, как мое спокойствие пожирает необходимость правильно отвечать. Если я сохраняю невозмутимость, значит где-то, возможно везде, он неверно подошел к делу. <…> Альбу знал, что я вру, и заставлял меня лгать, а я верила себе от одиночества. <…> Альбу кричит: Видишь, все взаимосвязано. Я покручиваю большую пуговицу на блузке и говорю: У вас, не у меня.
Однако наиболее продуктивно писательница смещает главный эффект на безвыходную физическую соприсутственность этому допросительному террору, на бессилие перед ритуализированной мерзостью минимального, но совершенно парализующего физического контакта с допрашивающей инстанцией власти:
Майор Альбу поднимает мою руку за кончики пальцев и давит на ногти так, что хочется закричать. Нижней губой он целует мне пальцы, верхнюю оставляя свободной, чтобы говорить. Он всегда целует мне руку одинаково, но говорит всегда разное. <…> Женщина всегда знает, <…> что поцелуй руки, во-первых, не причиняет боли, во-вторых, не следит слюной, в-третьих, приходится на тыльную сторону ладони. Как должен выглядеть поцелуй руки, мужчины знают лучше женщин, Альбу наверняка тоже. <…> Пока я сажусь за свой столик, Альбу видит, как я растираю пальцы о юбку, не только чтобы привести их в чувство, но и чтобы стереть слюну. Покручивая перстень, он ухмыляется. Хоть бы и так, слюну можно стереть, да она и сама высохнет, она даже не ядовита. У всех во рту есть слюна. Некоторые плюют на тротуар и растирают плевок ботинком, потому что ему не место даже на тротуаре. <…> Ногти болят, но он еще ни разу не сдавил их до синяков. Пальцы оттаивают, словно ледяные руки очутились в тепле. Мозг будто готов выскользнуть из головы на лицо — вот настоящий яд. Унижение. Какое тут еще подберешь слово, когда всем телом ощущаешь себя босой. Но что делать, если этим словом мало что выразишь, когда даже лучшее не сгодится.
Возможно, здесь и проходит совершенно призрачная, шаткая, непостижимая грань между «отвратительным» и тем самым «жутким».
