👹👹 смех из загона
👹👹 👹👹👹👹👹
В маленьком селе на краю старого леса, где дома жались друг к другу, как напуганные овцы, жил старик по имени Иван. Село звали Забытое – подходящее имя, потому что мир давно забыл о нём, а жители предпочитали не вспоминать о тех, кто уходил в лес и не возвращался. Иван держал небольшую ферму: куры, коровы и свиньи. Особенно он гордился своими свиньями – жирными, розовыми созданиями, которые хрюкали в загоне у реки. Но в селе ходила легенда, передаваемая шепотом у костра: если свинья начинает улыбаться, значит, она голодна по-настоящему. И тогда она накинется, разорвёт и сожрёт любого, кто окажется рядом.
Иван смеялся над этой чушью. "Свиньи не улыбаются, – говаривал он, попивая самогонку в единственной таверне. – Это байки для дураков". Но в ту осеннюю ночь, когда туман с реки пополз по улицам, как живое существо, всё изменилось.
Было поздно, луна висела низко, окрашенная в кровавый оттенок. Иван проснулся от странного звука – не хрюканья, а чего-то вроде тихого, булькающего смеха, доносящегося из загона. Он подумал, что это ветер или лиса шарится, и, накинув старый плащ, вышел с фонарём. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом мокрой земли и чего-то металлического, как кровь. Свиньи обычно спали в грязи, но в этот раз они стояли. Все шестеро. Стояли неподвижно, уставившись на него своими маленькими глазками, блестевшими в свете фонаря.
Иван замер. Одна из свиней – большая самка по кличке Матрёна, с мордой, покрытой шрамами от старых драк, – повернула голову. Её пасть растянулась. Не в оскале, а в улыбке. Настоящей, человеческой улыбке, с приподнятыми уголками губ, обнажающими жёлтые зубы. Иван почувствовал, как по спине пробежал холод.
"Это невозможно", – прошептал он, отступая.
Но Матрёна не двигалась. Она просто... улыбалась. А за ней остальные свиньи начали делать то же самое. Их морды искажались, губы тянулись вверх, и в тишине ночи послышался тот звук – низкий, вибрирующий смех, как будто они шептали:
Голодны... так голодны...
Иван бросился обратно в дом, запер дверь на засов. Сердце колотилось, как барабан. "Это сон, – твердил он себе, – просто плохой сон". Но за окном раздался шорох. Свиньи... они вырвались из загона. Как? Загон был крепким. А теперь он слышал их – тяжёлое дыхание, чавканье копыт по грязи, приближающееся к дому. Иван схватил ружьё, но руки тряслись. Он выглянул в окно и увидел их: все шестеро, стоящие в ряд у порога. Улыбающиеся. Их глаза светились неестественным голодом, зрачки расширились, как у волков. Матрёна шагнула вперёд, её улыбка стала шире, и Иван увидел, как из пасти капает слюна, густая и красная, словно уже смешанная с кровью.
Дверь затрещала. Иван выстрелил в воздух через щель, но это только раззадорило их. Смех стал громче, эхом отражаясь от стен. Он отступил в угол комнаты, где стоял старый шкаф. Может, спрятаться? Но было поздно. Дверь рухнула с треском, и они ворвались внутрь – розовые туши, переваливающиеся на коротких ногах, но двигающиеся с неестественной скоростью.
Первая свинья – не Матрёна, а поменьше – прыгнула на него, впиваясь зубами в ногу. Иван закричал, чувствуя, как плоть рвётся, как горячая кровь хлещет на пол. Он ударил её прикладом ружья, но остальные уже набросились. Их улыбки не сходили с морд, даже когда они жрали. Матрёна была последней – она подползла ближе, её пасть раскрылась шире, обнажив ряды зубов, которые казались острее, чем раньше. Иван увидел в её глазах не животный инстинкт, а что-то древнее, злобное, как будто легенда была не выдумкой, а проклятием, спрятанным в земле этого села веками.
Они не спешили. Жрали медленно, начиная с ног, чтобы он чувствовал каждую секунду. Иван кричал, пока голос не сорвался, а свиньи продолжали улыбаться, их морды в крови, глаза сияющие от удовольствия. К утру от него остались только кости, разбросанные по комнате, и тишина. Село проснулось, но никто не пришёл.
Они знали легенду. Знали, что если свиньи улыбаются, лучше не вмешиваться.
А вечером того же дня соседи услышали из загона Ивана тот же булькающий смех. И увидели, как свиньи стоят в ряд, глядя на село. Улыбаясь. Голодные.
