САМОВОЛЬНЫЙ ВЫХОД
Вы никогда не замечали странную шизофрению? Общество рыдает над вымышленной смертью героя в сериале, спорит о праве на эвтаназию для безнадежно больных, но при одном лишь упоминании добровольного ухода здорового (с виду) человека — впадает в священный ужас. Лицо искажается гримасой осуждения, смешанного с брезгливостью. «Слабость», «эгоизм», «грех», — шепчут на поминках, отводя глаза от гроба.
Почему?
Первая и самая циничная причина — сломанный договор. Общество — это гигантская система взаимного кредита. Мы вкладываемся в других с расчетом на отдачу: платим налоги, уступаем место, терпим соседа с перфоратором. Самоубийца — это тот, кто в одностороннем порядке расторгает контракт. Он взял (родителей, пищу, дороги, язык), но отдавать отказался. Он — банкрот. А на банкротов всегда злятся кредиторы. Его смерть — немой упрёк каждому, кто продолжает играть по правилам. Это бегство воспринимается как предательство стаи. Предателей не прощают.
Вторая причина — экзистенциальный вирус. Самоубийца не просто уходит. Он оставляет после себя страшный в своей прозаичности вопрос: «А почему, собственно, нет?» Он доказывает делом, что игра может не стоить свеч. Что за глянцевой обёрткой социальных успехов и обязательств может скрываться невыносимая, тотальная пустота. Эта мысль — как чёрная дыра. Она затягивает. Общество инстинктивно строит карантинную стену из табу, ритуалов и осуждения, чтобы вирус бессмысленности не расползался. Мы осуждаем самоубийцу, чтобы защитить собственный, шаткий смысл. Чтобы убедить себя, что наша боль — терпима, а его решение — ошибка.
Третья причина — прагматичный ужас пустого места. Самоубийца создаёт дыру в социальной ткани. Он был шестерёнкой: сыном, коллегой, налогоплательщиком, зрителем в кинотеатре. Теперь его функцию нужно срочно перераспределить, его роль — заткнуть. Это работа, напряжение, неудобство. Его поступок является актом радикальной анти-полезности. А в мире, где ценность человека всё чаще измеряется его продуктивностью, это самый страшный грех. Он не просто умер — он отказался быть ресурсом.
Но под всем этим — немой, детский ужас. Ужас от осознания, что последний и главный контроль — контроль над собственным уходом — принадлежит не обществу, не богу, не врачам, а индивиду. Это последний бастион личной свободы. И общество, коллективный Левиафан, бессильно перед ним. Всю жизнь оно дрессирует, поощряет и наказывает, строит коридоры «правильного» пути. А потом человек может просто взять и открыть дверь в стене.
Мы осуждаем самоубийц, потому что они напоминают нам об этой двери. Она есть у каждого, и от этого знания не спасают ни ипотека, ни инстаграм, ни карьерный рост. Мы ненавидим их не за слабость. Мы бессознательно ненавидим их за ту страшную, непокорную силу, которой сами боимся обладать. Это не оправдание. Это наблюдение.
