В прошлом году по книжным кругам гуляла легенда о молодом человеке, который пришел в одно издательство с переведенной книгой и убедил издать ее. Издатель запросил права, но правообладатели не согласовали переводчика, сославшись на отсутствие опыта. Исключив его из уравнения, издатель предложил книгу другим переводчикам, потому что титул сочен, терять такое нельзя. Те же поочередно отказывались, узнав об истории с самого начала; отверженный переводчик пошел к другим издательствам, агенты и заинтересованные взбешены, а книга зависла в лимбе издательской неопределенности. Полнейшая неразбериха! Таковы механизмы кармы, заверяют знающие люди.
Тогда переводчик решил издать книгу своими силами.
Переводчика зовут Игорь Масленников, книгой оказался https://vse-svobodny.com/product/bris-penkeik-trilobity/
Вирджинец Пэнкейк у себя на родине до недавнего времени не пользовался спросом и редко упоминался вслух, несмотря на номинацию на Пулитцера, и успел заслужить титул "величайшего неизвестного писателя". Пусть вас не смущает громкость эпитетов - поскольку некоторая часть "самых-самых" застряла в издательских буферах, вы еще какое-то время будете встречать в новинках писателей, которых проще назвать Топ Топович Топов даже без присутствия в хит-парадах, этого и я сам не знал, а его ценили Воннегут и Том Уэйтс.
Но ближе к сути: Пэнкейк закончил всего 12 рассказов, ушел из жизни рано, впустив в голову дробь, а наследием, как в случае с Джоном Кеннеди Тулом, распоряжалась настойчивая мать, обеспечив присутствие перед именем сына вышеупомянутых эпитетов. О нем ничего особенного даже не расскажешь, обычная жизнь. Но можно рассказать о его прозе.
Знаете, в ней очень много скорби, но не липкой и тяжелой, а скорби от утраты юности, родного места, покидая которое всматриваешься в одну точку и в весь пейзаж сразу, стараясь запомнить каждый колосок и сбитые уголки кирпичей. Как вспоминать желтые выцветшие поля с пшеницей, дорисовывать их в голове, вспоминать как выпускал на волю домашнюю черепашку. Для описания этих моментов не нужны метафоры, хватит описать видимое, но не каждый подберет слова для ветра, что гладит траву. Пэнкейк владел этими словами.
Может быть, дело в воздухе аппалачинской тропы, оттого живущие там такие лиричные, даже когда разговор заходит о мыслях вскрыть чей-то родничок? Виктор Петрович Голышев как-то о Фолкнере тоже говорил, мол страшные вещи там происходят рядом с неописуемой красотой, вот закат скатывается по стене. У Фолкнера и Пэнкейка тоже есть небольшое родство, кроме территориального - оба начали писать прозу под влиянием Шервуда Андерсона, но Пэнкейку, в отличие от Андерсона, увы, не дано продолжить творческий путь, встретив последующее бесславие кумира. Вероятно, так выглядит идеальный писательский путь - ты издаешь одну идеальную книгу и ставишь точку.
Читая его с легким сплином на сердце, проясняется, почему Масленников за пять лет работы над "Трилобитами" не отступил от своего замысла и не прогнулся под обстоятельства. Собранный им сборник Пэнкейка издан как-то по-домашнему мило и содержит все нужное для понимания и утверждения автора в сердце, ругать его неприлично и не хочется, ни за что, ведь в нем упакован не только чужой текст, но и евангелиста, поверившего в силу творчества и что ради нее стоит сражаться до последнего.
Браво.
