ЮНость
памяти Юрия Николаевича Бутусова
9 августа безвременно ушёл из жизни, погиб человек, которому я обязан своей любовью к театру. эта фраза очень часто встречалась в последние недели, но не получается ее избежать, потому что — правда. сложно находить слова, чтобы артикулировать утрату; сложно даже просто понять, в каком времени писать, когда сами спектакли есть, а человека их создавшего уже нет. но я попробую через наслоения языка продраться к этим — своим собственным — переживаниям.
для меня все началось с «бега» четыре года назад. я вообще не думал, что в театре так может быть. сильнее всего отложилась в памяти невероятная (и тогда показавшаяся мне очень длинной) начальная сцена, а ещё — безумная, едва выносимая громкость происходящего. но стоило к ней привыкнуть — и пришло осознание того, что из этой предельной громкости — звука, жестов, чувств — и состоит театр Бутусова.
обратной дороги уже не было — с тех пор мое театральное путешествие растянулось на четыре года и, наверняка, на всю оставшуюся жизнь. до его спектаклей я будто и не знал театра, а после — не мог не сравнивать с ними все увиденное. я отмерял жизнь сроком между походами на его спектакли, взрослел вместе с ними — и благодаря им. их особая магия — в том, что на эти спектакли можно было прийти во второй, третий, пятый раз — и все равно уловить новый, незамеченный прежде лоскуток в общей картине. и при этой многослойности, бесконечном потенциале для перепрочтений — неизменная сила сценической эмоции, которую и сценической назвать было бы не совсем правильно — потому что у Бутусова она всегда выплёскивается за пределы сцены и окатывает зрителей от партера до галерки, так что выходишь со спектакля уже немного другим, и неизменно возвращаешься за новой дозой.
так вышло, что большую часть его спектаклей я смотрел и пересматривал после февраля 2022. наблюдая за разрушением мира вокруг, я жадно впитывал их в надежде, что каждый просмотр не окажется последним. «Р», «Чайка», «Сын», «Пер Гюнт», «Король Лир», «Бег», «Барабаны в ночи» и другие раз за разом становились проводником в иное, более свободное пространство-время, в котором чувства переполнявшие меня и тысячи людей в зале, неведомым образом обретали форму и находили такое заветное, жизненно важное выражение — в интонации, крике, песне, танце. его спектакли всегда — и особенно сегодня — ощущаются как пространство абсолютной свободы — наверное, поэтому на них всегда возникает особое чувство единения. эта хлещущая, а иногда бьющая наотмашь свобода всегда производила обезоруживающий эффект, невидимой рукой уравнивая в зале людей с самыми разными взглядами на театр и обступающую его реальность. достаточно один раз услышать звенящую тишину в зале во время легендарной немой сцены в «Р» — последней, гениальной, огушительной и исчерпывающей работы мастера в России — чтобы понять, какой властью он обладал над душами людей.
а он просто делал то, что хотел. в его руках тексты становились податливыми и пластичными, как глина, деформировались, пересобирались, оборачивались то песней, то танцем, то говорящей тишиной — прорастали звучанием здесь и сейчас. в спектаклях ЮН все несло отпечаток его самого, вплоть до того, что он, отбросив условности, выходил на сцену сам и неизменно зажигал — будь то сценическое действо или обращение к залу в солидарность с закрытым накануне «Гоголь-центром» перед последним показом «Чайки».
при этой тотальности режиссерского видения для ЮН был невозможен компромисс — с конъюнктурой, авторитетом классики, зрительскими ожиданиями. и оставалось только принять его правила игры, довериться его образу мыслей. и поверить, что какой бы длинной и некомфортной ни была сцена, за ней обязательно последует выплеск эмоций и освободительный катарсис.
