АПОЛОГИЯ РАССКАЗЧИКА
1
Я решила поменять осанку в тридцать восемь.
Что не нравилось? Что я простого роста,
что моя одежда не примята,
что моя сутулость — жизнь моя.
Но могу расправиться и выйти.
Я пойду как бабочка по крышам,
по цветам, корзинкам и народам, —
будут восхищаться, пальцем тыкать
в крылья синей бабочки сутулой.
Буду бесконечно обижаться,
а потом до звона доберусь,
научусь и встану будто птица.
Предположим, серая сова.
Предположим, головой крутила
и пером себя поставила на ветку,
чтобы стать успешным человеком,
но дойти до неба без потерь:
не утратив ни следа, ни когтя.
Вот какою личностью я стала,
в офис на маршрутке я пришла.
Медленная лампочка горела
и тянуло позвоночник книзу.
Ехал лифт, не подбирая слов.
2
Первый раз я попробовала власть на вкус в 27.
Стояла неизвестная мне погода, потому что в переговорной комнате нет окон,
но дверь есть, она приоткрыта,
за дверью офис гудит как улей, стрекочет и льётся.
Мне удаётся смотреть на себя и себе нравиться.
Мне удаётся оставаться клетча'той, шерстяной, я не расплываюсь,
я застыла внутри своей памяти голограммой.
Напротив меня — человек,
он неприятен,
он и не смотрит в глаза,
словно сейчас превратится в прыжок,
руки большие лежат на коленях пока.
Ламинат здесь дешёвый, три доски по периметру,
кофе в железном стакане.
Я начинаю.
— Здравствуй, Райков. Я ждала тебя, глазами смотрела.
Синий сожрала депрессия, зелёный и тот невесёлый.
На сайте твоём невозможная грусть,
ни башмак не купить, ни полбашмака,
всё убого и серо, и домик чернеет сиротский.
Райков говорит про бюджет и не смотрит, по-прежнему веки я вижу.
Хочется стукнуть по крышке стола кулаком
(никогда не стучала).
Папа стучал по стене, пел о красной калине,
сжимался и горбился — где твоя злость, милый папа?
Не под кроватью, где власть улеглась на коврах,
не на шкафу, где водит она пальцем по пыли пушистой.
Где ты, мой свет, я кричу и стучу кулаком,
синяя клетка расходится на животе, петли спуская.
Я зажимаюсь и горблюсь, тычу, стучу.
Коричневый мой стол, дыши-дыши,
ходи со мной по линиям квадратным,
я знаю, как скрипят карандаши,
я офисная моль в клетча'том платье.
И алых букв надломленная связь
торчит пятном на пожелтевшей губке,
и день стоит как облачная мразь,
где офис омывает в кресле руки.
Я говорю человеку с усмешкой: «Такие руки у Вас большие, а у Вас обычная клавиатура?»
Я говорю ему с насмешкой: «а это — что? Кнопки для больших рук?»,
и указываю на экран, где разъезжается сайт.
На экране вихрится некрасивость, бесприютность,
он собирается, он выпрямляется:
«ну, ты агрессор. Сколько вопросов и на все знаешь ответ».
Он шершавится и бугрится, худи его чернеет,
комната зависает и возвращается.
Приоткрытая дверь, неизвестная мне погода,
я смотрю, здесь сидит человек и моё платье
отдаёт приказы, властвует каждой клеткой,
упивается каждой шерстинкой, задаёт те же вопросы,
тебе, милый боже.
Незримый, действительно, Бог.
3
Один из сайтов определяет меня как гегельянку, другой как ницшеанку, а третий видит неоплатоником.
А я — человек рассказывающий.
Все события поэмы я придумала,
что никогда не мешало им происходить на самом деле.
4.
Кстати, мне кажется, что нас выдают затруднения в письме.
У меня это «итак», «вообщем», «прийти», — я не помню, как пишутся эти слова, а ошибиться страшно.
Словно вся моя жизнь заключалась в природной ошибке,
и кончалась, как только её исключала не я.
Нет, не получается уложить в регулярный ритмический рисунок то, что было ещё одно слово. Но забыть его навсегда оказалось проще, чем выучить правописание.
5.
Катится и катится по офису кресло, едет бричка и птица-тройка стоит.
#офис@diktaturas
