Январь в англоязычных медиа объявлен месяцем Джорджа Сондерса. Он выпустил новую книгу «Vigil» — везде отзывы, рецензии, интервью с ним. Посоперничать в медиапространстве с ним может только «Жаркое соперничество». Стараюсь не смотреть отзывы до прочтения самой книги, зато https://www.nytimes.com/2026/01/10/magazine/george-saunders-interview.html интересное интервью в Нью-Йорк Таймс.
У Сондерса сложилось реноме благодушного, добренького деда. Началось все с
https://www.youtube.com/watch?v=ruJWd_m-LgY перед выпускниками Сиракузского университета в 2013 году. Сначала он как обычно много шутит, а потом говорит, что врожденные заблуждения делают людей эгоистичными, но с возрастом люди становятся добрее. И советует всем стремиться к доброте пораньше — прямо сейчас, чтобы в старости не о чем было жалеть. Потому что он, Джордж Сондерс, больше всего жалеет, что был эгоистичным.
Интервьюер спрашивает и про доброту, и про (крайне ограниченные) возможности литературы изменить человека. Некоторые цитаты:
Мы могли бы привести бесчисленное количество примеров гениальных писателей — людей, которые погружены в литературу так глубоко, как только это вообще возможно, — и при этом они оказываются полнейшими мерзавцами. Так что же заставляет вас верить, что те надежды, которые вы возлагаете на литературу, действительно правдивы, что это не просто приятная иллюзия?
Во-первых, это большая ошибка — думать, что человек, создавший что-то прекрасное в искусстве, обязательно должен быть замечательным человеком. Во-вторых, эти преимущества я ощущаю на себе. Это постепенные, небольшие изменения сознания — и у писателя, и у читателя. Я не утверждаю, что это какое-то универсальное решение всех проблем. Но мне становится все яснее, что писательство и чтение — это просто способ еще раз подчеркнуть, что человеческая связь важна, что ты можешь познать мой внутренний мир, а я — твой. И это невероятно утешительная мысль. Нам всем она сейчас очень нужна.
Я заметил, что вы мельком упоминали, что в молодости были республиканцем-объективистом в духе Айн Рэнд. Помните, как вы пришли к этим убеждениям и почему потом от них отказались?
Я пришел к этому из огромной внутренней неуверенности в себе. У меня было несколько учителей в старшей школе, которые вступились за меня и помогли поступить в Колорадскую горную школу на геофизику. Я туда поехал и еле-еле держался на плаву. И тут появляется «Атлант расправил плечи». Я так его прочитал: «Ты особенный, потому что веришь в эгоизм». Меня зацепило именно вот это «ты особенный». Несмотря на все свои внешние недостатки, внутри я чувствовал себя сияющим рыцарем объективности.
Но потом я окончил горную школу, уехал за границу, работал на нефтяных месторождениях. И вот однажды ночью в Сингапуре я иду домой — возможно, немного пьяный — и вижу: строится огромный отель, фундамент уже залит, а внизу кто-то копошится. Я, пошатываясь, подхожу к забору — там сотни пожилых сингапурских женщин вручную расчищают площадку. Они буквально руками перетаскивают огромные валуны.
В тот момент что-то во мне щелкнуло. Я вдруг связал этих женщин со своей собственной большой семьей — со многими родственниками, которые всю жизнь боролись с гнетом капитализма. И впервые подумал: «О, я на их стороне». Впервые вопреки Айн Рэнд я понял, что эти люди — результат системы. То, что с ними происходит, то, как они себя ведут, те трудности, с которыми они сталкиваются, — это не только их вина. Это, в свою очередь, перекликалось с моим детским католицизмом.
Как именно?
Мне всегда нравилась притча о женщине у колодца — когда Иисус, как я понимал это в детстве, подходит к женщине, которую все презирают и отвергают, и говорит ей: «Я вижу тебя, я люблю тебя, я прощаю тебя». Мне это казалось таким романным, литературным ходом.
Это кажется мне частью волшебства художественной литературы: я могу изобразить человека, который мне действительно не нравится, но в попытках сделать его описание более интересным, живым, точным, довольно быстро слова «нравится» и «не нравится» становятся почти бесполезными. Ты — это он. Ты был им. Конкретика уничтожает осуждение.
