2025й — первый год, когда индустрия начала официально фиксировать свои отношения с ИИ. Судебные иски, публичные попытки договориться, громкие пресс‑релизы — все это была длинная прелюдия и игра на опережение. Сценарий уже знаком: новая технология сносит всех на своем пути, бизнес встает в позу и пытается все заблокировать, прикрываясь артистами и их легаси. В итоге музгиганты кое‑как договариваются на крохи от будущего пирога, потому что технология должна сначала стать мейнстримной, прежде чем начнет зарабатывать, и надеются, что через пару лет смогут пересмотреть условия и увеличить свою долю. Но beggars aren’t choosers.
Это уже было с ковидом: как только привычные модели рушатся, индустрия не пересобирает систему, а постоянно бросается на что-то новое. Музыкальная индустрия начала истерично вкладываться во все, что могло запустить новые модели монетизации и хоть как‑то компенсировать растаявшие на глазах доходы от концертов. Лейблы инвестировали во все перспективное, а артисты и специалисты без туров выходили на парттайм баристами. Вспомним, как быстро все начали делать онлайн‑лайвы и как почти столь же быстро уверовали в NFT; как прикрутили прямые донаты в Spotify, запустили новые модели лайвов вроде Moment House, объявляли ковид‑релиф‑фонды и специальные программы поддержки музыкантов. Как только концерты снова стало возможным проводить, индустрия мгновенно вернулась к старой доброй нормальности, оставив большую часть ковид‑инноваций на уровне презентаций и красивых пресс‑релизов про заботу о музыкантах. Из 2026го все это выглядит как наш общий коллективный сон.
В 2024м придумали суперфанов — формально новую категорию слушателей, а по сути еще один способ монетизировать вовлеченных фанатов, не затрагивая структурные проблемы. Идею брать больше денег за привилегию коннектиться с артистом плотнее остальных подглядели у азиатских супераппов, выросших на совершенно иной культуре потребления и на сложно воспринимаемой обсессии вокруг артистов. При этом стриминги за десять лет так и не научились обеспечивать элементарно быструю загрузку музыки, продолжают работать в дубовых админках с допотопными системами. О каких еще допфичах вообще может идти речь? Они сами превратились в неповоротливые структуры, над которыми когда‑то иронизировали, начиная свои стартапы в гараже с корешами.
Теперь все помешались на ИИ. Проблема не в ИИ как инструменте, а в том, что индустрия снова использует его по классике как красивую вывеску. Те же компании одной рукой зарабатывают на искусственном интеллекте, другой — борются с нарушениями прав «человеческих» артистов. Одной рукой подписывают диджитал‑артистку Xania Monet, другой — уверяют, что раз тексты пишет живой человек, то это вообще не про ИИ.
Я понимаю, что страшно выйти из гонки и публично критиковать технологию, которая действительно драматично изменит жизнь и заработок огромного числа людей. Громче всех о неслыханных возможностях ИИ говорят те, чья работа точно не исчезнет в первой паре волн. Но есть что‑то по‑настоящему комичное в том, с каким безусловным восторгом музбизнес смотрит в светлое будущее из своего и так сверхпроблемного настоящего — не видя нюансов, не пытаясь мыслить критически и смотреть на ситуацию с разных сторон.
Говорят, миллениалы — вечные дети, но от «детей» в возрасте 30–40 лет все‑таки ожидаешь большей нюансированности в отношении к технологиям. С безоговорочным восторгом бегать и рассказывать об ИИ только под одним гипер-комплиментарным углом — это, конечно, мощно.
