Возвращение на сцену отмененного в России «Нуреева»
На сцене Немецкой оперы в Берлине 21 марта состоялась премьера возрожденного балета «Нуреев», который Кирилл Серебренников поставил для Большого театра в 2017 году. В 2022-м от в России от постановки отказались. Наш друг писатель и главный редактор Carnegie Politika Александр Баунов сходил на белинскую премьеру балета и рассказывает с места событий.
Неделю назад был свидетелем чуда воскрешения. Кирилл Серебренников, Илья Демуцкий, Юрий Посохов возродили балет «Нуреев», который, кажется, недавно потряс Москву художественно и политически. Между тем с «недавно» прошло девять лет.
За эти девять лет прежняя Москва кончилась, а режиссер спектакля повторил судьбу его героя — совершил прыжок из России к свободе. Вовремя: сейчас, глядя на дело Беркович, ясно, что уже могли и не отпустить. Московская премьера уже тогда была премьерой в несвободной стране: параллельно с ней начиналось дело «Седьмой студии».
Предварительный показ прошел с бурными спорами — и с отменой первого полностью распроданного сета, потом коротким восстановлением спектакля и окончательной отменой.
По ощущениям от берлинской премьеры, прыжок к свободе оказался в первую очередь прыжком из «храма русской культуры», которым остается вечно царский Большой театр, в Дойче Опер — театр, не отягощенный короной, имперским золотом и зашкаливающим самомнением.
Там не было и того, что раздражало на московских спектаклях, — дам, выгуливающих эго и бриллианты, считающих себя театральной общественностью на основании неизменно дорогих билетов, и сопровождающих их по должности на статусные мероприятия подруг и мужей. Никакой помпезности в лишенном парадности, но хорошо звучащем зале.
Во-вторых, в берлинском воздухе не было всей этой борьбы с Мединским, ТАСС, Володиным, Уриным за границы дозволенного на сцене и одновременно доказывания всему свету, что мы в Москве не хуже прочих, а вместе с этим — атмосферы политического и даже аппаратного скандала.
Теперь спектакль, как и его герой и авторы, — на свободе. Без убранного со сцены скандального снимка обнаженного Нуреева, без плавок телесного цвета на исполнителе там, где по замыслу режиссера — интригующая, полуоткрытая нагота. Скрывать плавки, изображающие наготу, — это было очень по-старомосковски.
Это совершенно не значит, что, в отличие от Москвы, авторы спектакля не принесли в свободный Берлин ничего нового — даже за вычетом того, что половина Берлина помнит несвободу по себе. Немецкая, в абсолютном большинстве, публика премьеры с первого выхода — даже не танцоров ещё, а драматического миманса — пребывала в состоянии десятиминутной стоячей овации.
Музыка Демуцкого — разностильная, прошитая цитатами из джаза, советской песни, барокко, классического балета, при этом оригинальная и очень сценическая; точная хореография Посохова — такая же яркая смесь; режиссура Серебренникова, сочетающая драматический и музыкальный театр, — как в его же «Дон Жуан/Реквием» в «Комише Опер» по соседству.
Просто сюжет о свободе художника от системы и себя здесь из локального, каким до некоторой степени он был в Москве, превратился в универсальный. Ведь вокруг — другой театральный мир. История о поиске и принятии своей инаковости — западная константа последних десятилетий. История личной свободы в несвободном окружении — вечная русская тема.
В «Нурееве» они пересеклись. В то время как российские зрители, которых теперь намного больше в европейских залах, увидели на сцене отчасти себя (картины знакомства Нуреева с парижанами и подражания им, Нуреев и условный Булонский лес и т. д.), для европейцев это продолжение их споров о миграции.
Рассказ одного иммигранта, расширяющего горизонты европейского театра, про другого иммигранта, который выбрал и покорил западную сцену, хотя, казалось бы, какая разница, где танцевать — везде же свои недостатки, как об этом тогда ворчали не меньше, чем сейчас, — обесценивая очевидную разницу.
Авторы спектакля имеют нужные знания, личный опыт и творческие компетенции, чтобы о ней напомнить. И, кажется, берлинцы были рады, что им напомнили.
