Школа 90-х
Я пошел в школу в 1994 году. В Москве совсем недавно расколошматили из танков парламент, вот-вот должна была начаться война в Чечне. Наша семья приходила в себя после внутреннего кризиса: только умер дед, за ним — прабабка; закрыли завод, где работал отец, и он начал пить и перебиваться случайными заработками.
Не помню, точно ли это был 1994-й, но примерно в это же время отцу проломили голову милиционеры — за то, что он не поделился с ними выручкой книжного развала, на котором работал продавцом. Короче, к моей начальной школе он стал сложным и поломанным человеком с проблемами и срывался на мать. Я интуитивно чувствовал эти проблемы, поэтому подписывал тетради девичьей фамилией матери.
Мама же, полагая, что в жизни у меня должно быть всё самое лучшее, отдала меня в школу, где работала сама, причём на год раньше, чтобы я попал к сильной учительнице. То ли из-за разницы в возрасте, то ли из-за большого расстояния до школы я особо не сблизился с одноклассниками.
Учебники, по которым мы занимались, ещё не успели переиздать, поэтому мы читали математические задачи на мёртвом языке — про каких-то пионеров, юннатов и прочий силос с тракторными станциями. Дома я листал атласы по географии СССР, пытаясь понять, почему мы теперь живём с литовцами и молдаванами в разных странах, если на рисунках все улыбались и держались за руки.
Школьное здание в Академическом районе было типовым и не знало ремонта много лет. Забор в некоторых местах отсутствовал, детская площадка догнивала, на заднем дворе разрушалось бывшее здание теплицы.
Мебель была старой, стены облезали, лампы работали не все. Книги в библиотеках были рваными и потрёпанными. Подвалы (они же бомбоубежища) стояли полузаброшенными, по углам в них ютились бюсты Ленина — и почему-то один бюст Александра Блока.
Было ощущение, что всё это должны вот-вот поменять, но этого почему-то не происходило. Так что мы медленно наблюдали за тем, как здание затухает.
Отдельно хочется рассказать про туалеты: кабинки без перегородок и дверей, стульчаки без сидений. Туалетной бумаги не было; иногда её заменяли аккуратно нарезанные газетные страницы. Были, конечно, отдельные кабинки для учителей — так мы познали глубинный смысл слова «иерархия».
Срать в этих туалетах было нельзя: у них не работал слив, поэтому запах говна немедленно разносился по коридору. Несколько раз учительницы читали нам лекции о том, чтобы мы не оставляли одинокие кучи. Нам было смешно.
На четвёртом этаже школы располагался компьютерный класс. Там стояли древние советские машины, объединённые в сеть, на которых мы учились программировать на бейсике. По документам эти компьютеры были самым ценным в школе, и их держали за металлической дверью, оснащённой сигнализацией. Один раз в школу даже приезжала милиция из-за того, что кто-то в неё сильно стучался.
Как по мне, самым ценным был скорее кабинет технологии — с токарным, деревообрабатывающим и фрезерным станками. На них нас учили работать, кажется, в седьмом классе.
Школу пару раз грабили. Один раз вынесли охолощённые винтовки из музея Второй гвардейской армии, второй раз — реактивы из кабинета химии. Древние компы и станки не тронули.
Начиная со средней школы учителям было сложно поддерживать собственный авторитет. Они зарабатывали куда меньше, чем родители многих детей, и часто слышали от школьников, что должны их учить только одному — считать деньги. Порой у учителей случались истерики: в слезах они орали, что за копейки учат неблагодарных нас и не могут себе купить новую одежду. Мы молча слушали и пытались понять, в чём наша вина. Мы были всего лишь детьми.
В школу часто приходили ветераны Великой Отечественной войны и рассказывали нам увлекательные фронтовые истории. О том, что бывают другие ветераны, я узнал значительно позже.
Со второго-третьего класса в школе стали появляться беженцы — армяне и азербайджанцы, чеченцы, абхазы. Где-то там шла война, точнее войны, но мы особо не понимали, где.
