Часть VI. Болото, наказание и возврат в заговорное пространство
И, наконец, вот чем заканчивается сказка. Она заканчивается не просто семейной сценой а загадками, прибаутками и формулами — возвращением в то же мифологическое пространство, откуда все началось. Лебедь-птица не является к гостям, Данило зовет ее раз, другой, третий, но она не идет. И тут вмешивается Алеша Попович, бабий пересмешник:
«Если б это сделала моя жена, я б ее научил мужа слушать!»
Дальше следует резкий перелом. Услыхала то Лебедь-птица, красная девица, вышла на крылечко, молвила словечко:
«Вот-де как мужей учат!», крылышком махнула, головкой кивнула, взвилась-полетела — и остались гости в болоте на кочках: «по одну сторону море, по другую — горе, по третью — мох, по четвертую — ох!»
Сама эта формула уже звучит как нечто пограничное: не бытовое описание местности, а словесное очерчивание пространства беды, страдания и беспомощности. Перед нами будто не география, а заклинательный ландшафт.
Причем сцена на этом не обрывается. Следом звучит почти приговор:
«Отложи, князь, спесь, изволь на Данилу верхом сесть». Пока до палат добрались, все с головы до ног измарались грязью. А затем включается еще и сказовый, скомороший голос рассказчика: «Захотелось мне тогда князя со княгиней повидать, да стали со двора пихать; я в подворотню шмыг — всю спину сшиб!»
Финал одновременно и грозный и смеховой: наказание дано всерьез, но рассказано с прибауткой.
Гости оказываются в болоте, среди мха, горя и «оха» — то есть в пространстве, очень похожем на то, куда в заговорах отсылают болезни, тоску, сухоту, беду и всякую нечистую напасть. Именно туда часто изгоняют хворь, печаль, ломоту, криксы, уроки, сглазы и прочую вредоносную силу: в мхи, в болота, в топи, на кочки, в места вне человеческого жилья и порядка. Поэтому сказочный финал может читаться не как комическая нелепица, а как резкое смещение персонажей в пространство заговорного изгнания.
Конечно, это пока только первое предположение, и его еще нужно разрабатывать осторожно. Но по смыслу картина выглядит убедительно. Данило, нарушив запрет Лебедя не хвалиться ею и их чудесным домом, лишается своего особого статуса и силы. Остальные же оказываются наказаны за спесь, грубость и непонимание природы того чуда, с которым соприкоснулись. Сказка завершает сюжет не просто моралью, а символическим возвращением всех участников в пространство испытания, порога и расплаты.
После этого финальный приговор всей сказке звучит особенно весомо. Получается, что она не просто заимствует отдельные образы из заговорной традиции. Она во многом говорит тем же языком — языком формул, загадок, невозможностей, сакральных маршрутов, чудесных помощников и иносказаний. Если читать ее буквально, многое кажется нелепым. Но если читать ее на фоне заговоров, загадок, былин и духовных текстов, этот странный, местами почти сюрреалистический мир начинает обретать структуру.
Именно поэтому мне кажется, что заговор, сказка, былина и обрядовая песня — это не отдельные жанры в полном отрыве друг от друга, а разные режимы одного большого мифологического языка. В одном случае этот язык действует как просьба или приказ, в другом — как повествование, в третьем — как загадка, в четвертом — как эпическая демонстрация силы. Но внутренняя грамматика у них нередко общая: путь к порогу, встреча с иной силой, формула невозможного, посредник, запрет, чудесный предмет, наказание за нарушение.
И без знания этого языка многое в традиционной культуре остается либо странным, либо недочитанным. Не потому, что текст плох или бессвязен, а потому, что он написан не на языке бытового реализма. Он написан на языке образов, формул и переходов, который требует от читателя не только внимания, но и вхождения в саму традицию. А значит, дальше стоит смотреть шире: не только на сказки и заговоры, но и на былины, духовные стихи, апокрифы и обрядовую поэзию как на разные проявления одного большого символического космоса.
Конец.
