Поэтический «Дар» Лизы Громовой
Бережно храню https://music.yandex.ru/album/4264618/track/34577121?utm_source=web&utm_medium=copy_link «Луна» группы Озера; жду, пока случайно затечет в уши, а потом гоняю на репите до изнеможения. Небожительная песенка, так еще и с золотым куплетом Хаски.
Недавно снова случилось; а на фоне
https://t.me/elizgromusic Озер решил заодно и обе ипишки прогнать. Вот уже какой день подряд только их и гоняю, оставаясь с одной единственной думой, после всех «Бежать, бежать..» (почему-то слушаю всегда сначала https://music.yandex.ru/album/4264618?utm_source=web&utm_medium=copy_link, а потом https://music.yandex.ru/album/17396443?utm_source=web&utm_medium=copy_link) — думой о том, что Лиза Громова лирически близка к гениальности на этом отрезке в десять песен; что это — чистая поэзия: когда слова отшелушиваются, сбрасывают оковы смыслов, когда ритм их сильнее любой музыки, а вместе с музыкой рождает что-то уж совсем таинственное, интимное, кроткое и дикое одновременное, существующее только внутри, не вовне, но так страстно танцующее в себе, себя, что теряешься просто в прозрачности и простоте слов и звуков.
Набокова посвящен русскому языку, как способу преодоления себя. Такой бесконечный пролесок звуков и смыслов, по которому можно гулять с любого места, выдумывать, недочитывать, — что хочешь с ним делай, потому что это феноменально бесполезная книжка-прощание с матрицей слов и смыслов, которые тянут за собой бесконечное количество контекстов и путают автора, превращая процесс в игру ради игры, и не дают ничего сказать. А все-таки писатель должен хоть что-то сказать. Когда Набоков достиг предела, он и написал «Дар» — вдоволь позабавился и полюбил напоследок, — а потом сменил язык, в том числе для того, чтобы избавиться от смыслового эха, тянущегося от каждого слова, словосочетания, предложения, сюжета.
Мне кажется, Лиза Громова могла бы стать героиней его несуществующего романа на русском, написанного украдкой, в стол, после «Дара», где стихи очищаются от смыслового сора и предстают сказочными зверюшками, птичками и рыбками. У нее получается нащупать ту детскую чистоту, невинность и наивность, «свежую рану» первого сборника стихов, которая не скатывается до банальности или пустой абстракции, а являет собой живой допотопный мир пьяных городов под толщей воды и неприрученных зверушек-людей, населяющих их.
Или она могла бы стать — да не могла, она и есть — тургеневская «Ася»: неукротимая и потерянная, чувственная и наблюдательная, впечатлительная и сдержанная, и слишком дикая, независимая, свободная. А Гагин, брат ее, — это Петар, своими аранжировками как бы оберегающий, ничего не требующий взамен, позволяющий делать что душе угодно.
У меня все эти ассоциации с русской классикой рождались от чувства наследования традиции в стихах Лизы. Она, кажется, прекрасно понимала, что делает, но не одомашнивала поэзию, к которой обращалась, а пела-выла-кричала «В небо, небо» — и нередко докрикивалась до рукопожатия с Богом.
«Я разучилась красиво писать
Хожу по тем же дорогам
Тихая ночь запрещает не спать
А мысли струятся шумным потоком
В небо, небо, столько вопросов
Терять в облаках
Небо, мой соловей безголосый
Остановился во снах, ищет звезды на скорость
Небо и страх, любовь — невесомость
Пожинает закат нервы, искрится росою
Чернилами метит жертвы, ведет их рукою
Отпускает их сны, нежно целует в губы
От осени до весны, и нежно, и грубо
В небо, небо, столько вопросов
Терять в облаках
Небо, мой соловей безголосый
Остановился во снах, ищет звезды на скорость
Небо и страх, любовь — невесомость»
