Через два дня будет 10 лет как Дэвид Боуи покинул наш мир. Считай последний раз, когда чужая смерть «звезды» вызывала слёзы. Тогда родственное чувство разделили многие; схожий жест всеобщей коммеморации был единожды — по случаю смерти другого Дэвида, превратившего Боуи в чайник. Вспоминается расхожий мем о том, что после смерти Боуи мир окончательно сошёл с ума. Безусловно, подобный апокалиптизм анахроничен, с миром всегда было что-то не так, но мне близка эта мысль. В конце концов всё жизнетворчество Боуи было эсхатологичным — он даже умудрился закольцевать
https://youtu.be/tDjL-A15Pbk?si=gqKQnlmMx6w4AV3g и смерть выдуманных персонажей с собственным рождением.
Западноевропейская культура наверняка подарила нам два великих изобретения — христианство и поп-музыку. Пришествие ответственного за первое многие праздновали вчера, за второе — сегодня. Не устану повторять, что глэм, прощальное эхо романтизма, лучше всего продемонстрировал возможность скольжения вне любых устойчивых координат и смыслов, навязанных культурой. Дэвид Боуи был этим ускользанием, его эмблемой.
Кирилл Кобрин тоже согласен с тейком, что Боуи — это всё, и https://republicmag.io/posts/116916 Хороший случай для анонса грядущего текста в «Истории звука»: полная версия эссе войдет в книгу Кирилла «Амплифаер», которую мы прямо сейчас редактируем. В этом сборнике Кобрин через призму 12 альбомов анализирует культурную историю XX и XXI веков и собственную биографию. Упоминаний Боуи больше всего, его имя возникает практически в каждом эссе.
Текст же Кирилла о самом Боуи, хоть и о шутке, на деле очень мрачный: о «болезни», чужести и сопротивлении смерти. С другой стороны, меланхолия издревле связана со смехом. Текст за пейволом, на правах редактора процитирую один из ключевых фрагментов, резюмирующий сказанное.
И, конечно же, с днем рождения, Дэвид Роберт Джонс.
«Нет, болезнь — точнее, что-то, что я, которому лень подбирать слова, называю "болезнью" — была давно, быть может, если не всегда, то с самого появления Боуи в поп-мире, что ли. <...> С первых записей начала 1970-х Боуи выглядит так, будто кожа его тела, особенно лица, неплотно обтягивает его самого, будто время от времени возникают складки, зазоры, морщины, Боуи будто намерен вылезти из нее, покинуть, ускользнуть, выползти, как рептилия при смене покрытия. Оттого его лицо так странно выглядит порой в записи крупным планом: ослепительный красавец при каком-то ракурсе вдруг превращается в лягушку, ящерицу, прекрасность на мгновение сминается/растягивается во что-то неведомое, отталкивающее, абсолютно чужое. <...>
Я бы определил подобную "болезнь" именно как отстранение. Не "о-странение", что придумали русские филологи-революционеры, в качестве универсальной отмычки к любой литературной вещи. Именно от-странение, в духе буддийской философии, когда учат отстранится от собственной жизни, увидеть в ней объект для созерцания, в процессе которого от-странишься и от собственного "я", которое, в свою очередь, станет объектом созерцания. Конечный пункт известен — никакого "я" не существует, набор скандх, не более — и не менее — того. Боуи с буддизмом заигрывал, как и его со-поколенники, даже погребальный ритуал завещал сделать в соответствии, но вот глубина его буддизима вызывает сомнения — как и глубина чего бы то ни было у Боуи. Тут-то мы, кажется, и поймали одно из ускользающих определений его: Боуи весь состоит из поверхностей. В каждом отдельном случае нам предъявленного (альбома, концерта, интервью, исчезновения из публичного пространства) нам предъявлено именно то, что предъявлено, ad hoc и sapienti sat».
