Перед тем как поехать по закамским деревням я добросовестно искала хоть какие-нибудь упоминания о предыдущих экспедициях в Осинский район. В открытом доступе не оказалось ничего существенного, хотя со слов представителей ДК, записи, конечно же, велись, и выезды случались неоднократно. В итоге единственное, с чем мне пришлось поработать – это восемь видео с оцифрованных кассет, представляющих собой странный тематический коллаж: отдельно танцы, игра на иструментах, элементы свадебного обряда и даже концерт (видимо) пермского ансамбля перед бабушками, от которых были записаны песни. Во всем этом не было никакого комментария по поводу даты, места, имен исполнителей и авторов записей. В редких случаях можно было услышать имена-обращения друг к другу или упоминания деревень, в которых кто-то когда-то жил. А еще там несколько раз в разных декорациях снята “топтуха / топтуша” – местный круговой танец под специальный наигрыш и частушки. По этим признакам возможно установить минимальную географическую ассоциацию с районом.
Несмотря на ограниченность данных, странным образом привязываешься к людям на этих архивных видео. В какой бы урезанной форме я записи не получила, это мой первый опыт взаимодействия с этнографическими данными моей местности: “вот этих я буду любить ни за что, а просто за родину”. “Моих” теперь зовут Пелагея Александровна и Мария Ивановна (те самые бабушки с котиком ), я не знаю их фамилий и мест жительства (пока). Испытала умилительное чувство к рябой картинке видеозаписи, благо что видеозапись есть, и цветная. Целиком эти видео вряд ли кто-то отсматривал, а я слишком долго искала хоть что-нибудь.
Главное, не нарваться на ложную привязанность. У Марии Степановой в книге “Памяти памяти” есть сюжет о том, как она приехала в город, где жили ее предки, нашла дом, на который ей указали как на дом ее семьи. Дом узнавался как “тот самый”, воспоминания о прошлой жизни нахлынули с необычайной точностью, всё говорило “тут твое, тебе сюда”. Позже ей позвонили, извинялись за чудовищную ошибку: улица нужная, номер дома другой. “И это примерно все, что я знаю о памяти” – пишет Мария Степанова. Вероятность получения недостоверных данных в моем случае еще больше. Мне высказывали недовольную мысль, что, мол, пермские самый интересный материал забрали себе, а на местах оставили менее привлекательные дубли.
Как бы то ни было, некоторые детали складываются совсем неожиданно. В Центре русского фольклора в Казани мне показали диск с пермскими кадрилями, где была оригинальная запись Верх-Давыдовской кадрили (в Верх-Давыдовке и в Осе давно танцуют под сценическую обработку). Один дедушка, играющий на балалайке в видео без подписей, очень похож на верх-давыдовского Бусовикова Василия Николаевича, фото которого я увидела в альбоме об истории “Родной старины” (а с названием вальса, снятого мной с его рук, помогли опять в ЦРФ). В сборнике песен ансамбля много знакомых текстов, присутствует местный вариант “С-по лужкам”, который знаю и нежно люблю из деревни Меркуши – это соседний, оказывается, Частинский район. Интересно, как работа с этнографией воспитывает умение слышать “воображаемые песни”. Качество записи может быть плохим, голоса бабушек уже не те, что в молодости, но красота гармонии и смысла прослушивается все равно, если уметь достраивать мысленный контекст. Я выучила три песни из тех, что сейчас у верх-давыдовского ансамбля в ходу, чтобы спеть с ними на их юбилее – это то, что я могла и должна была сделать. Меня позвали на импровизированную “сцену”, а еще пели мне величание, удивительный опыт.
Экспедиционный сезон для меня закончен. Скоро (или уже?) навигация по Каме прекратится, я не знаю, я в Казани. Я побывала на юбилее, а затем ещё раз в свой день рождения (но там уже ни с кем о фольклоре не разговаривала). Давно пора прорабатывать контакты людей, которых мне советовали, более системно погружаться в архивы, только я сорвалась с места опять. Я хотела бы подвести итог, но всю эту ситуацию отпускать уже нельзя.
