Я читала её, читала, читала, и, наконец, ДОЧИТАЛА!!!
Я прошла все стадии от бешенства (сейчас брошу нафиг!!) до любопытства и в итоге благодарности.
Книга на 500 страниц с лишним про бывшего директора Пушкинского музея – Ирину Антонову.
Читать ее сложно, правда. От специфической речи автора (огромные предложения, внутри которых другие огромные предложения, и миллион неведомых слов и цитат, ААААА) до мельчайших подробностей жизни музея. Впрочем странное дело – оторваться невозможно.
Начнем с того, что 500 страниц про директора музея (при всем огромном уважении) – издевательский масштаб. Ну о чем ты мне будешь рассказывать 500 страниц???
А потом оказывается, что это не так много, если учесть, что книга куда шире, чем про Антонову. Она про сложный мир культурных институций, музейное закулисье, влияние искусства на политику, и уже вместе с этим – про мир большого человека.
Рандомно, но вспомню, что удивило.
🟣Что мощный Пушкинский музей с 1949 до 1953 работал как музей подарков Сталину.
🟣Что с 1945 по 1955 года в Пушкинском хранилась значительная часть Дрезденской галереи (Рафаэль, Тициан, Рубенс!).
🟣Что в закрытый СССР в 1974 году привезли Мону Лизу и показывали где? В Пушкинском. А она из Лувра за все время существования выезжала всего 4 раза.
🟣Что искусство использовалось как политическая валюта между странами во времена, когда все остальные дипломатические инструменты не работали («мы вам золото Шлимана даем на выставку, вы нам – Рубенса» – а дальше можно отогревать отношения дальше).
И с особым интересом я читала про сложный образ Ирины Антоновой. Мне нравится, когда бронзовый памятник при ближайшем рассмотрении становится сложной фигурой, чья жизнь – не череда успехов, а вечный бой. Гуд ньюз или бэд ньюз – можно 60 лет быть успешным директором музея, и испытывать мощнейшие провалы и новые вызовы СНОВА И СНОВА. То есть понимаете: легче не будет) это и есть жизнь… особенно если ты метишь высоко.
Ну и на последок красивая цитата в лучших традициях классических книжных обзоров:
Она умела кланяться кому следует с настолько прямой спиной , что даже ее дипломатичность выглядела как несгибаемость, – и если и соглашалась на что-либо абсолютно неприемлемое, то лишь при условии, что ее репутация «Мадам Нет» останется непоколебленной.
