Философия против театра
В «Поэтике» Аристотель дает знаменитое определение трагедии: «Трагедия — это подражание действию достойному и законченному, имеющему определенную величину, посредством наделенной сладостью речи, распределенной по отдельным видам в разных частях (трагедии); подражание, данное не через повествование, а в действии, посредством сострадания и страха достигающее очищения этих состояний» (1449 b). В каком-то смысле все, что предшествует этому определению или следует за ним в тексте «Поэтики», представляет собой экспликацию понятий и суждений, сконденсированных в данном определении. Все за исключением последней части аристотелевской формулы.
Несмотря на то, что «аристотелевской теории катарсиса» посвящена огромная литература, никакой «теории» катарсиса-очищения у самого Аристотеля нет. Нет в «Поэтике», нет в «Политике», где о нем заходит речь в связи с действием музыки, нет в «Риторике», где содержится аристотелевский взгляд на состояния души, которые должен уметь вызывать и возбуждать умелый оратор. «Поэтика» подробно разбирает, что такое «подражание», разворачивает подробную картину отдельных элементов, на которые можно разложить подражание, но ничего не говорит об очищении, упомянутом в основном определении трагедии. Почему?
Скорее всего, потому, что для Аристотеля было самоочевидным, что никакого другого значения трагедия не имеет и иметь не может. В ней должна быть какая-то польза, и единственная польза от нее — некоторый неопределенный психологический эффект, «очищение» душевных состояний, эмоциональное воздействие. За аристотелевской редукцией трагического театра к психологии стоит фигура Платона.
Для Платона архаическая поэзия — один из самых главных противников, гораздо более влиятельный и могучий, чем какие-нибудь софисты. Поэзия определяла общественное, интеллектуальное и эмоциональное бытие греческого человека. Она вмешивалась в политику, говорила о том, что такое космос, воспитывала, формировала людей. И формировала, по Платону, не так, как надо. Она учила тому, что боги не вписываются в канон понятной человеку логики, что их воздаяние и кара не поддаются человеческому просчету, то есть, говоря языком Платона, она учила тому, что божество не обладает свойством блага. Кроме того, поэты говорили о метаморфозах, превращениях, изменениях облика богов, что противоречило интуиции тождества, однозначности, определенности, понятности, положенной Платоном в основу его философии. Бог меняется, трансформируется, выглядит иначе, чем он есть, то есть, с точки зрения Платона, бог обманывает. Платоновский Сократ в «Государстве», в «Апологии», в «Ионе» разоблачает поэтический обман, опровергает логически несостоятельные «учения» поэтов, доказывает, что они, на самом деле, ничего не знают. Поэзия тем самым лишается звания «мудрости», отношения к важнейшему для греков понятию. Она уже не может учить, потому что она не ученость, не учение и не наука. Что для нее остается у Платона? Приносить наслаждение, удовольствие, то есть действовать на низшую сторону души. Поэтому в «Горгии» музыка, поэзия и театр описаны как разновидности «угодничества», не имеющей отношения к знанию сноровки приготовить то или иное удовольствие. Подлинное знание, полезное знание, знание истины — это знание рациональное.
Платон лишил поэтов мудрости, трагедию — ее дела учить граждан. Что остается? Психологически-эмоциональное воздействие. Аристотель перенимает этот взгляд, но пытается найти в нем нечто хорошее, положительное. Трагедия теперь ничему не учит, — ведь она ничего не знает, — но, по крайней мере, может выполнять функцию полезного слабительного для очищения (от) страстей.
д.б.
#renovatio_disquisition
