https://t.me/russlife
... У Пастернака, кажется, было со всем, что есть на этом свете, какое-то пристрастное родственное отношение. Он и Сталина видел, как почти мифического или трагического «отца» нации (мы помним тот восторг, с которым он напишет о нем, кажется, после встречи с писателями, когда тот выдвинется всем навстречу, на сцену из полутемноты).
Как с «отцом» он и пытается с ним говорить в том злополучном телефонном разговоре. Сталин спросил, о чем они хотели бы поговорить, Пастернак ответил: «О жизни и смерти». Ну а о чем еще говорить с «отцом»?
А одна из книг Пастернака называется «Сестра моя жизнь».
И всё остальное, кажется, было именно таким – по семейной линии. Брат-Маяковский, мать-и-мачеха-литература. Свояченицы Цветаева и Ахматова.
Ну и смерть-отец – тоже. Он придет к тебе, отругает, накажет, измучит, но потом избавит тебя от боли. Так что, возможно, на пороге комнаты, когда у калитки маялась Ивинская, стояла не невидимая женская фигура, а стоял бестелесный громадного роста мужик.
И он как раз и измерял его, Пастернака, внимательным взглядом.
В лесу казенной землемершею
Стояла смерть среди погоста,
Смотря в лицо мое умершее,
Чтоб вырыть яму мне по росту.
