несмотря на то, что в первой строфе известного стихотворения Виславы Шимборской «Начало и конец» проговаривается, что никакой порядок не возникает сам собой, в постулировании необходимости усилия, в повторяющемся «кто-то должен» и в общем пафосе человеческое движение от разрушения к восстановлению в итоге почти уподобляется природному — в ритме повторения и в преемственности забвения:
Те, кто знал,
что тут было,
должны уступить место тем,
кто знает мало.
И меньше, чем мало.
И вообще ничего.
(перевод Андрея Щетникова)
но в стихотворении Ларисы Йоонас несовпадение человеческого и природного трагически непреодолимо и переживается как аффект, указывающий вместе с тем и на парадоксально обнадеживающий горизонт человеческой ограниченности.
вечное возвращение природного цикла настойчиво — «вопреки всему»: оно преодолевает инерцию разложения, гравитацию, расстояние — в восхождении от земли к небу, от микрорайона к микрорайону, но у человека свои скорость и навыки, свои мерки, своя экономика.
в этом движении природа переживается великодушной (нас простили, не ожидая прощения взамен), но вместе с тем она внеэтична: весна не различает, для кого наступает — для палачей или жертв, не решает, для кого из них не наступить, — и вина и прощение остаются на стороне человека, оказавшегося на кромке этого невыносимого разлома, в смешанном состоянии благодарности и стыда.
говоря о соотношении этики и природы, уместно вспомнить Имманнуила Канта, но в сцепке с психоанализом, в оптике Аленки Зупанчич. в книге «Этика реального» она показывает Канта, обнаруживающего свободу в самом сплетении множественных обусловленностей субъекта. постулируя человека частью природы, он заключает, что свобода не дана ни во внешней реальности, ни во внутреннем мире как позитивное свойство: субъект и изнутри захвачен влечениями, желанием и различными принципами — удовольствия, нирваны и т. д., — то есть человек тотально обусловлен реальностью и природой, в том числе собственной, но, проходя эту дорогу нехватки свободы до предела, он всё же испытывает чувство вины за всё, что он сделал и не сделал, будучи во власти обстоятельств, — и именно через это чувство вскрывается свобода как момент перехода возможности в необратимость, не противоположный несвободе, а удерживающий само это разделение. этический субъект Канта удерживает в себе и свою несвободу, и свою свободу, которая оказывается не позитивной данностью, а эффектом разрыва.
меланхоличные длинные предложения стихотворений Йоонас [в подборке в «Воздухе»] потоково движутся, извиваясь и нанизываясь на оси полярностей: частной уязвимости и внешней неумолимости, юности и зрелости, земного и невесомого, любви и долженствования — и они полны неустранимой и нелогичной вины за это расщепление. в стихотворениях Йоонас этот аффект нерастворимо подвешен на пороге осознания.
по Канту, человеку, захваченному своей несвободой (редко кто, начиная войны, говорит о жесте свободной воли — чаще война объявляется неизбежной), отвечает человек не свободный, но расщепленный: не свободный от своей несвободы, но свободный в том смысле, в каком об этом писал Жан-Поль Сартр в «Республике молчания»: «Мы никогда не были так свободны, как во время немецкой оккупации […] каждая мысль о справедливости была завоеванием. Каждое слово было на вес золота».
мы ни в чём не вольны под этим яблоневым светом, и мы перед ним виноваты.
#комментарий_Сергея_Хана
