У Дэвида Хаскелла в только что вышедшей книге «How Flowers Made Our World» есть глава о розе, в которой он пишет одну вещь по поводу ольфакторики, занимающую меня давно – обоняние является самым бесцеремонным из чувств. Мы привыкли доверять зрению, которое работает на расстоянии, сохраняет дистанцию между нами и предметом. Но когда мы чувствуем запах, молекулы, только что бывшие внутри клетки лепестка, оказываются на наших рецепторах, растворяются в крови, проникают через гематоэнцефалический барьер. «Понюхать цветок, — пишет Хаскелл, — значит вдохнуть творческую силу эволюции.» Роза буквально как бы растворяется в нашем теле.
Я думаю об этом в контексте того, чем занимаюсь каждый день. Я пишу о растениях, рассматриваю их, описываю, собираю изображения и истории. Всё это проходит через зрение и через экран. Экран устроен так, что он всегда сохраняет дистанцию. Можно показать лепесток крупным планом, передать текстуру, цвет, даже свет, который падает на него определённым образом. Но запах напоминает о том, что остаётся за пределами любой репрезентации. О том слое отношений с растением, который невозможно курировать, оформить в пост, передать. Он существует только в момент, когда ты рядом.
У человека несколько сотен типов обонятельных рецепторов. Вдвое больше, чем у медоносной пчелы. И несоизмеримо больше, чем рецепторов цвета, которых у нас всего три. Получается, что наш аппарат восприятия запаха сложнее и тоньше, чем аппарат восприятия цвета, на который мы полагаемся почти во всём. Мы выстроили цивилизацию вокруг зрения, а обоняние оставили на периферии, в области приятного, необязательного, декоративного. Между тем пятьдесят миллионов лет наши предки жили в кронах деревьев, где запах цветка означал пищу и безопасность. Хаскелл как раз называет нашу любовь к цветочным ароматам гастрономическим атавизмом. Мы несём в рецепторах память о лесе, из которого давно ушли.
Хаскелл замечает, что не существует духов из чистого человеческого запаха. Никто не выпускает парфюм, который говорил бы - вот я, только я, без примесей. Каждый аромат, который мы наносим на кожу, сливает нас с чем-то нечеловеческим. С розой, жасмином, ветивером, мхом. Духи рассказывают миру, что мы созданы из отношений, что мы являемся живыми сообществами.
Я перечитываю это и думаю о том, как мы вообще привыкли понимать идентичность. Как нечто, что нужно отстоять, очертить, защитить границами. Моё тело, моё пространство, мой запах. Но вот я наношу на запястье каплю розового масла, и я капитулирую? Я соглашаюсь пахнуть не собой. Или точнее, я обнаруживаю, что «собой» всегда включало что-то другое. Человеческая кожа, производит более тысячи летучих молекул, и некоторые из них совпадают с молекулами цветов. Мы и без парфюма частично пахнем как растения (это касается и приятных и неприятных запахов). Может быть, в этом и заключается причина той странной серьёзности, с которой мы относимся к запахам. Цветы на могиле, духи перед встречей, розовая вода в ритуалах очищения. Слово «парфюм» происходит от латинского per fumar, «через дым», и до XVI века не имело отношения к красоте. Оно имело отношение к переходу. К моменту, когда одно состояние сменяется другим и требуется присутствие чего-то живого, ароматного, растительного, чтобы этот переход состоялся.
Ещё интересная мысль - Хаскелл называет духи антидотом экологическому одиночеству. Мы брызгаем и наносим воспоминания о лесе и луге на свои тела, укутывая себя в объятия зелёных сородичей. Мне кажется, запах цветка напоминает нам о форме близости, которую мы разучились практиковать. Близости, в которой не нужно ничего понимать, интерпретировать, оформлять в текст. В которой достаточно вдохнуть. В эпоху, когда почти любой опыт проходит через фильтр описания, обоняние остаётся единственным чувством, которое работает до языка и до глаза. И в этом «до» сохраняется что-то, чему я доверяю больше, чем собственным формулировкам.
