Говорят, под Новый год случаются чудеса. Нашим «чудом» стал звонок арендодателя в середине декабря: «Мы решили продавать таунхаус. Вам нужно съехать до конца года». В воздухе повисло молчание, муж замер и уставился в экран пк, а я не могла отвести взгляда от нашего любимого пруда. За стеклом разворачивалась настоящая зимняя гармония. Пруд полностью сковало зеркальным льдом, в котором отражались ветви деревьев и сосен, покрытые инеем, словно их бережно завернули в Оренбургские пуховые платки. Медленно зажигались огни соседних террас — теплые, янтарные точки, дрожащие на ледяной глади. Это был вид, в который мы влюбились с первого взгляда, наш личный кусочек рождественской открытки.
Но 31 декабря сказка разбилась о суровую реальность. Вместо того чтобы в нарядных платьях нарезать оливье под звуки «Иронии судьбы» и зажигать свечи у панорамного окна с видом на пруд, мы заклеивали скотчем пятидесятую коробку. Весь день дом оглашал не звон бокалов, а резкий, визгливый звук разматываемого скотча.
Переезд был нервным и судорожным, больше похожим на эвакуацию. Квартира, которую удалось снять в последний момент, была чужой, пустой и пока совсем не «нашей». Но выбирать не приходилось.
К вечеру 31-го город окончательно погрузился в праздничную лихорадку, а мы погрузились в машину. Буквально. Заднее сиденье превратилось в сюрреалистичный натюрморт: горы пакетов, детский игровой домик, вещи и большая китайская ваза, бережно обернутая в пуховики, словно ценный пассажир.
Повалил снег. Он не просто шел — он обрушился на город пушистой белой стеной. Огромные хлопья застилали лобовое стекло, превращая свет фар в ослепительные туннели. Уезжая из посёлка, я прильнула к боковому стеклу, буквально заглядывая в каждое соседское окно. Там, за уютными шторами, переливались гирлянды, мелькали счастливые лица, звякали фужеры — там текла размеренная, тёплая жизнь.
Дворники автомобиля лениво, с надрывным скрипом смахивали снежную кашу. Машина, перегруженная нашей жизнью, ехала тяжело и медленно. Я смотрела на заснеженные улицы: мимо пробегали компании в красных шапках, проходили одинокие прохожие с пакетами, из которых торчали хвосты ананасов, и влюбленные парочки, бережно несущие охапки мандаринов или пушистые елки. Мы же везли в багажнике свою жизнь, упакованную в серый картон.
— Успеем до двенадцати? — спросила я, когда мы в очередной раз парковались у подъезда новой многоэтажки.
— Главное — донести дедушкину китайскую вазу, — попытался пошутить муж, но в его голосе сквозила такая усталость.
В двадцать три тридцать мы стояли на лестничной клетке. В одной руке у меня был мешок с домашними тапочками, в другой — зазвонивший телефон. Звонила мама.
— С наступающим, родные! Вы уже за столом? Наверное, оливье уже кушаете?
Я прижала трубку плечом к уху, пытаясь нащупать ключи в кармане,
и оглядела груду коробок в коридоре.
— Да, мам… почти. У нас тут… очень атмосферно. Снег такой красивый идет, ты бы видела! Пруд полностью замёрз, на нём сегодня с утра соседи катались на коньках, такая идиллия…
Я врала, глотая ком в горле. Зачем портить ей праздник? Я просто улыбалась в трубку, желала счастья, стоя среди руин своего быта, а вокруг пахло не хвоей, а пылью и каким-то непонятным чужим запахом.
Ходок с вещами было несколько, полночь застала нас в машине, на полпути между «старым» и «новым». Мы припарковались у обочины, потому что метель превратилась в настоящий белый апокалипсис — ехать стало просто опасно. Стекла моментально затянуло ледяным узором.
