«Героическое» фэнтези.
Весь прошлый год я вела свой D&D 5.5e кампейн, «Долгую Ночь», руководствуясь в каждом своём мастерском решении преимущественно интуицией. Я точно знала, какую игру я хотела провести для своих игроков, самое главное стратегическое решение — выбор системы — было сделано в самом начале, а всё прочее в марафоне препа по 20 часов в неделю на протяжении года не имело для меня совершенно никакого значения — I had a story to tell.
И вот, Долгая Ночь завершилась, на этот год я выбрала в качестве основной системы Cyberpunk 2020 ARU, и у меня появилось время для анализа. Анализа на тему: какая система действительно лучше всего подходит для того стиля игры, который я исповедую в своих историях в Фаэруне, Равенлофте и Плейнскейпе.
Это неоднозначный вопрос, на который не может быть простого ответа. Реалистичный список систем, которые я взялась бы водить в этих сеттингах, включает в себя AD&D + Player's Options, PF1, 13th Age 2e, Draw Steel, 4e без Essentials и с переработкой Heroes of Shadow, PF2 и 5.5e. Потому что если уж упрощать себе жизнь — то выбирать такую точку отсчёта, которая потребует от меня меньше всего усилий.
Это был контекст, а теперь суть. Каким словосочетанием можно объединить этот список систем? Если мы оставим в покое лаек? Напрашивается «героическое фэнтези». Да, герои моих историй — определённо — герои. И вот, корник Draw Steel дарит мне такую фразу:
Heroes have flaws and are complex, just like people in the real world. But your hero should be someone who isn't afraid to battle monsters for altruistic reasons.
А затем подкрепляет это механикой:
Heroes can earn more tokens through play by taking big risks to save others.
Мне физиологически неприятна редукция героизма до альтруизма. И уж точно я не могу сказать, что участников моих историй героями делает самопожертвование. Давайте разбираться, в чём заключается героизм без самопожертвования.
Для начала, возьмём понятие arete, которое означает «превосходство», «совершенство». Формализованное Платоном и обретшее связь с героизмом в «Никомаховой этике» Аристотеля, оно определило древнегреческого героя как того, кто способен на сверхчеловеческие поступки, лучшего из своего племени. Моральная сторона вопроса стала приплетаться к этому по ходу развития истории, но давайте будем честны: можно ли назвать Одиссея героем? О да, конечно, он буквально олицетворение этого понятия. Можно ли считать его хорошим человеком?
Я оставлю этот вопрос открытым, потому что дальше нас настигает мораль мучеников. «Кто возвышает себя, тот унижен будет, а кто унижает себя, тот возвысится» (Мф. 23:12). Высшая добродетель теперь означает отдать себя за других, страдание делает тебя святым, подражание Христу становится моделью образцовой жизни. Героем теперь считается не тот, кто блестяще живёт, а тот, кто правильно умирает. Очень удобная, если посмотреть на историю тёмных веков, мораль.
Дальше мир субъективный перестаёт висеть в состоянии постоянного ожидания скорого апокалипсиса, и ренессанс — hence the name — пытается вернуться к арете. В ответ мы получаем романтизм, который секуляризует мораль самопожертвования. Герои Байрона и Гюго тоже страдают, тоже обречены сгореть молодыми, но уже без какой-либо святости, ради высших земных идеалов: любви, свободы, отечества, искусства или сохранения внутренней целостности.
Где-то в этом месте Ницше называет мораль мучеников моралью рабов, инструментом, которым слабые обесценивают силу сильных, объявляя слабость добродетелью.
А потом с нами случается двадцатый век. Индустриализация и войны, которые невозможны без постоянного сжигания человеческих жизней в топке прогресса. Бога нет, его убили. Но вдохновлять на подвиг чем-то нужно. И рождается образ героя жертвенного, жертвенность канонизируется как высшая благодетель. Кэмпбелл с его «путешествием героя» рисует чертёж, а Воглер и голливудская машина окончательно вшивают «смерть и возрождение» в структуру, которая раз за разом повторяется и в литературе, и в кино, и, следом, в наших играх.
