Снижение мощности до 200 МВт, в свою очередь, подтолкнуло новый процесс отравления реактора. В процессе этого слабоуправляемого снижения оператор предсказуемо не удержал мощность и уронил реактор Реактор оказался заглушен фактически до нуля. И снова согласно регламенту реактор должен был быть сброшен в АЗ-5. Но снова нет. Акимов и Топтунов в данной ситуации оказались заложниками Дятлова, который на суде валил на них, как на погибших, извивался и заявлял, что не отдавал никаких распоряжений.
К слову были голоса здравого смысла, в частности начальник ядерно-физической лаборатории ЧАЭС А. Крят говорил «Я высказал замечание о том, что не соглашусь с 300-200 тепловых МВт. Надо 1000-700. Дело в том, что мощность ниже 700 МВт приводит к потере запаса реактивности. На этом режиме плохо работает система, которая позволяет контролировать физическое состояние реактора. Я возражал на совещании у Дятлова. Говорил, что аппарат на мощности 200 МВт теряет управление...» Как совершенно ясно следует из Регламента, мощность 200 МВт является лишь одной из начальной ступеней поднятия мощности до вывода реактора на рабочий уровень со временем не менее 1,5 часа. Рабочие режимы на 200 МВт и снижение до 200 МВт определены не были. Хотя формально об этом в Регламенте ссылки нет, фактически было понятно, что режим 200 МВт — промежуточный. Это, кстати, ломает устоявшийся нарратив о том, что персонал был плохо знаком с особенностями реактора. Дятлов был опытным мастером интриг и всюду в программе испытаний оставлял формальные лазейки для собственного авантюризма.
А дельнейшие события мы все хорошо знаем: отравленный реактор оказался в слабоуправляемом состоянии, в нём возникали зоны локального перегрева, оперативный запас реактивности достиг критического значения, а пресловутый "концевой эффект" сделал своё чёрное дело. Области пара внизу большого количества одновременно двигающихся стержней хватило, чтобы "разогнать" перегретую зону, произошёл расплав, заклинивание стержней и тепловой взрыв. Этот эффект был известен ещё со времён аварии на Ленинградке в 1975 году и, надо сказать, что её анализ нашёл своё отражение в регламенте, в частности относительно минимального ОЗР. Но, как мы убедились, регламент был писан не только лишь для всех.
К слову об эффекте и "плохом" реакторе. Могу с уверенностью сказать: если персонал очень захочет реактор грохнуть - он это сделает. Используя не одну, так другую особенность конструкции. На то и пишется регламент. Порой ценой ошибок.
Вот только почему-то все "лавры" виновника достались академику Александрову и атомной энергетике в целом, а в умах общественности прочно укоренился образ персонала, как великомучеников - жертв бездушной системы. Я ничего не упустил?
