В "Правилах Жизни" т.е. в местном Esquire (стараниями тг-канала "Кенотаф") есть такая познавательная рубрика: портрет двух лиц, родившихся/умерших в одном и том же году. Так я попал в пару с Ханной Арендт. 1975 для неё последний, а для меня первый. Пишут там про меня вот так:
"И в этом ее качестве есть то, что роднит ее с человеком, родившимся в том году, когда она умерла. Это перекликается с тем, как устроено мышление российского философа Алексея Цветкова.
Читавшие прежде всего его публицистику наверняка обращали внимание на странный ее эффект: из каждого эссе, статьи, листовки, манифеста запоминается не ключевая мысль, не тема, а побочный образ, настроение, едва проговоренный намек, которые в текст вставлены как будто украшения, а то и словоблудия ради. Но через какое-то время ты понимаешь: в этом и вся суть.
У Цветкова есть базовое в смысле неизбежности для любого левого эссе про RAF — немецкую «Фракцию Красной армии», символ «свинцовых семидесятых». Но запоминаются два предложения из начала и конца — классическая закольцовка текста. «2-го марта 1975-го, пока я делал первые в своей жизни глотки таежного воздуха в Нижневартовске, немецкие анархисты безо всякого суда покинули тюрьмы, безо всяких билетов сели в лайнер "Люфтганзы" и свободно отбыли на восток», — пишет Цветков в начале текста, и ты думаешь, ой, как интересно совпало, но уже к середине текста про это забываешь. Но вот концовка текста, и Цветков его ставит с ног на голову, опрокидавыет читателя на лопатки вопросом: «Какого ты родился числа? Что произошло в этот день?»
Весь текст оказывается совсем не про RAF, а про время и место, почву и судьбу каждого из нас. Почему, где и когда мы родились, а главное — для чего?
Цветков родился во времена глубокого излета левого проекта XX века и мог бы прожить совсем другую жизнь — уж для представителей его поколения возможностей изменить судьбу было предостаточно, — но Цветков стал уличным анархистом, затем левым интеллектуалом, а главное, интерпретатором современной культуры и наблюдателем за ней из России.
Из другого текста Цветкова: «У всего есть цель. Всё летит как стрела, желающая поразить свою мишень и тем оправдать себя...
— И что же такое, по-вашему, диалектический материализм? — спросил меня на экзамене преподаватель философии, узнав о моем немодном увлечении.
— Это лучший способ узнать цену любой метафизики.
Профессор усмехнулся и поставил мне четыре. Он был поклонником Генона и "новых правых"».
В короткой сцене — суть интеллектуального и политического выбора Алексея в 1990-е годы. Пока профессор — а он наверняка был бывшим преподавателем марксизма-ленинизма и диалектического материализма — кичится неофитским увлечением «возвращенными именами», 20-летний Цветков держит оборону на баррикаде из синих томов полного собрания сочинений Ленина. И тут уже не возникает вопросов, кто здесь настоящий бунтарь и контркультурщик.
Ключевое слово сказано — контркультура. Цветков не был единственным, не был самым талантливым, но оказался самым влиятельным и глубоким интерпретатором контркультуры, великого отказа — попытки молодежи второй половины XX века переделать мир под себя.
Над этим легко иронизировать в нашу мрачную эпоху. Но можно и завидовать. Мы-то сейчас в силах отказаться, и то временно, не устанавливать какое-нибудь навязываемое нам мобильное приложение — это граница нашего реального бунта. Цветков же никогда не отрицал, что работает над левым архивом, чтобы в будущем было с чего начинать. Он уверен, что будущее настанет, хотя сейчас и делает вид, что стал немного в этом сомневаться.
При таком выборе в выпавшее ему время жизни можно было и самому превратиться в архив, стать чем-то затхлым и неинтересным, но зато преисполненным чувством собственного величия. Или того грустнее — войти в какую-нибудь телеграмную сетку и публиковать посты с еридами, написанные от первого лица.
Но нет, Цветков менял интеллектуальный ландшафт вокруг себя, придумывая — где в одиночку, а где коллективно — языки, образы и символы для описания окружающей реальности. А все наследие прошлого шло как горючее в эту топку.
