.
В этот раз, правда, на кровати. Впрочем, какая разница? Горизонталь — это сейчас единственная доступная мне ось координат. За окном май, а это значит даже год не продержался. Год, конечно, это слишком амбициозный срок для тушки, у которой гарантия истекла еще в прошлой жизни.
Тогда, , я слушал дрон и думал о том самом бесконечном отеле (кстати, ещё до того, как о нём рассказал Ян Топлесс). Сейчас же никакого дрона нет. Только тишина. Лина ушла в магазин и я остался один на один с седалищным нервом, который снова напоминает мне, что я вовсе не совокупность планов на неделю вперед, скорее сгусток боли, запертый в районе поясницы.
Тогда грушевидная мышца, воспаленная, как неудачная метафора, зажала нерв, и я, мне помнится, философствовал о природе музыки. Сейчас я даже не знаю, что именно зажато. Может быть, сама жизнь зажала меня в тиски выборов. Или время. Или тот самый отель из моей головы, в котором бесконечное количество номеров, и все они заняты моими же ошибками: неправильными разворотами в салоне машины, пытаясь взять что-то со второго ряда, тасканием тяжеленной костровой чаши, празднованием дня рождения Энгельса под прохладным майским небом...
В бесконечном отеле администратор переселяет гостей: первый во второй, второй в третий, а где же теперь мой собственный номер, свободный от боли? Я перемещаю его в голове, как одержимый, но он ускользает, словно находится в океане нестабильности химических элементов.
Раньше я думал, что бесконечность — это про простор. Теперь я понимаю: это про вечную нехватку места. Места, где можно просто стоять, не боясь, что прострел свалит тебя на пол.
Тогда, в августе, я писал что музыка — просто слово. Сейчас мне кажется, что боль — тоже просто слово. Вопрос лишь в том, почему тогда это слово так громко звучит? Почему оно заглушает всё: и планы пропалить чашу в последний выходной и прокрасить её ещё разок; и желание выйти на улицу и даже мысль о том, чтобы просто дойти до туалета, не цепляясь за стены и вздыхая при каждом шаге?
Сегодня я полз. Буквально. Полз, как краб, выброшенный на берег и думал: вот он, экзистенциализм в действии. Сартр говорил: "Ад — это другие", но нет.
Ад — это когда ты не можешь дойти до сортира.
Сегодня я слушаю тишину, которая гуще любого дрона. Она обволакивает. Она говорит: ты снова в капкане. Цикл замкнулся. Сансара седалищного нерва сделала оборот.
Короче, сегодня валяюсь и раздупляюсь.
Раздупляться — значит покидать состояние дупа (от санскритского duḥkha — страдание, неудовлетворенность, боль). Я раздупляюсь меееееедленно.
Очень медленно.
Но в этом есть свой странный, завораживающий ритм.
P. S.: Боль — это не наказание. Это просто способ напомнить себе, что ты еще жив. Что нерв — это провод, по которому бежит сигнал. И пока сигнал бежит, ты есть. Даже если этот сигнал — огонь.
И не надо ничего больше. Как всегда. Не болейте, короче 😘
