Анатомия нормы: портрет режиссера Андрея Гончарова
Норма – это всего лишь иллюзия, которую кто-то забыл разоблачить. Андрей Гончаров относится к тем режиссерам, кто не забывает – и с почти клинической пристальностью, которая, впрочем, никогда не переходит у него в холодность, исследует ту странную, тревожную область, где поведение уже не назовешь типичным, но еще не назовешь болезнью, а зритель вдруг теряет готовые ответы, вынужденный сомневаться. Выпускник мастерской Вениамина Фильштинского в Российском государственном институте сценических искусств, он принадлежит к режиссерской школе, где этика и художественная оптика неразрывны, а умение работать с артистом ценится выше любого формального новаторства. Сам Гончаров формулирует свой интерес сдержанно, но емко: «Любопытно множество вариаций, уклонений от нормы, когда трудно определить, где такое уклонение переходит границы», – обронил он однажды, и в этой фразе заключен весь его художественный метод, который не навязывает истину, а вовлекает в беспокойное, живое исследование человеческой природы.
Пространство у Гончарова, выстроенное совместно с художником Константином Соловьевым, всегда таит в себе угрозу, хотя поначалу может казаться идиллическим. В этом проявляется один из его главных режиссерских приемов – остранение через быт, когда привычные ритуалы (семейный ужин, домашний уют, застолье) не изображаются, а препарируются на глазах у зрителя, обнаруживая свою абсурдную или зловещую изнанку. Конфетно-розовый фасад особняка в «Битве жизни» покоится на слежавшихся человеческих костях, а дом из «Осенней сонаты» раз за разом оборачивается то кладбищенской оградой, то бархатным занавесом, за которым нет ничего, кроме следующей иллюзии. Даже когда сцена нарочито пуста, как в камерной «Осени», или, напротив, перегружена бытовым хламом, как в «Семье Грей», мы кожей чувствуем: под тонкой пленкой благополучия есть оболочка, которая только ждет момента, чтобы треснуть. В отличие от классического театра, где декорации правдоподобно изображают жизнь, сценография у Гончарова, словно скальпель, вскрывает реальность и показывает то, что обычно не видно, — «фундаментальную трещину» между тем, как люди хотят выглядеть, и тем, что у них внутри.
В этом же пульсирующем поле между подлинностью и симуляцией существуют у Гончарова актеры, которым он дает рискованное право на зазор, на резкую смену оптики прямо посреди роли. Это второй ключевой метод его работы: актер никогда не привязан к единой психологической краске, он может начать сцену в бытовой интонации, затем выйти в гротеск или иронию, а потом внезапно обнажиться до прямой, почти документальной исповеди. Гончаров называет это «изменением актерской топологии нормального/ненормального поля» – и требует от исполнителя готовности к мгновенному переключению, к риску быть непонятым, смешным или чрезмерным. В «Осени» Артем Быстров и Ольга Литвинова играют не просто уставших друг от друга супругов, но и артистов, которые этих супругов разыгрывают, попутно всерьез осваивая гитару и аккордеон и при этом с усмешкой демонстрируя залу бутафорские «толщинки» и накладные лысины. Когда же ближе к финалу они снимают с себя этот карнавальный панцирь и остаются обнаженными до самих себя, зал вздрагивает, потому что вместе с ними оголяется сама суть театра, вечно балансирующего между исповедью и лицедейством. Такой метод требует от всех участников редкой уязвимости и доверия, без которых, как признается режиссер, он попросту не умеет «придумывать».
При всей ироничности его спектаклей, где легко уживаются высокая трагедия и знакомые композиции современных поп-групп, Шекспир и «Винтаж», Гончаров никогда не позволяет себе насмешки над собственными героями. Его интерес к замершим на краю катастрофы людям слишком глубок, чтобы сводиться к издевке.
#портретрежиссера #андрейгончаров
