Родос, который всегда с тобой
Мой отец призывал к принципу «ни дня без строчки». С поэзией у меня так никогда не выходило. В особенности после достижения некоей высоты подвального плинтуса. Прыгать ниже можно только в ад. Кстати, о прыжках отец тоже говорил. Мол, здесь надо. Но сначала разберёмся с ежедневным строчеванием.
Апеллес, величайший живописец античности, придворный художник Александра Македонского, имел привычку: ни одного дня не пропускать, не проведя хотя бы одной черты. Плиний Старший, тот самый, что погиб при извержении Везувия, успел записать эту историю в своей «Естественной истории». Так латинское nulla dies sine linea перекочевало из мастерской в литературу, из живописи в слово.
В античности это был ремесленный принцип: постоянная тренировка руки и глаза. Для риторов и поэтов — scribendo discimus («учась писать»). В Средневековье и Ренессансе — символ непрерывности мастерства. Леонардо настаивал: даже в праздности делай наброски. К XIX веку фраза окончательно закрепилась за литературой. Флобер требовал от Мопассана ежедневного труда. Бальзак писал по пятнадцать часов, обманывая организм кофеином. Толстой фиксировал перерывы как моральные провалы. Чехов, будучи врачом, писал по строкам между приёмами больных. Хемингуэй вставал на рассвете и работал до полудня, не прекращая ни на день. Брэдбери с двенадцати лет писал каждый день и называл это способом выживания.
Попахивает некоторой маниакальностью. Но что в этом плохого? У нас почему-то принято презирать ремесленников и обожествлять гениев, которые якобы пишут по наитию, без черновиков и правки. Но «Божественная комедия» писалась двадцать лет, «Война и мир» переписывалась семь раз, а стихи Пушкина, прежде чем стать хрестоматийными, покрывались слоем помарок. Ремесленничество — это не графомания, а способность прийти в мастерскую, когда муза ушла в запой, и всё равно сделать свою работу.
Впрочем, были и те, кто критиковал принцип «ни дня без строчки». Тот же Пушкин — сам себе ого-го редактор — сознательно противопоставлял ему периоды творческого ничегонеделания. Он знал латинское выражение, но утверждал, что вдохновение нужно в геометрии не меньше, чем в поэзии, и чередовал интенсивную работу с прогулками и сном. В его черновиках видны недельные лакуны, после которых следовали всплески гениальных строк.
Восточная традиция пошла ещё дальше. Для китайских поэтов эпохи Тан ежедневное сочинительство считалось проявлением презренного цзян, в то время как истинный мастер ждал дао.
Современная нейробиология добавляет: эффективность наращивания навыка требует не только ежедневной практики, но и фаз консолидации — перерывов, во время которых формируются миелиновые оболочки нервных путей. Если ты не даёшь себе отдыхать, мозг не успевает усвоить то, что натренировал.
У меня, например, с этим всегда была особая драма. В гипомании я пишу легко, быстро, много. В депрессии — не пишу вообще. И это не «лентяйство» и не «творческий кризис», это фазы. Между ними — серая зона, где я могу делать что-то, но без удовольствия. И если в этой серой зоне требовать от себя ежедневной строки, я либо сорвусь в гипоманию (и буду писать как бешеный, пока не сгорю), либо провалюсь в чувство вины за то, что не могу выполнить «священный долг». И та, и другая траектория ведут к выгоранию. Поэтому я перестал требовать от себя стремящихся к гениальности строк каждый день. Я разрешил себе дни, месяцы и даже годы тишины. Оказалось, что после них строки приходят чище и точнее, кристальнее, чем когда я заставлял себя писать через «не могу». И только в дневник, который с огромным трудом научился-таки вести, сегодня я стараюсь записывать хоть что-нибудь.
Но где же Родос?
Эзоп в басне «Хвастливый пятиборец» рассказал о путешественнике, который хвастался, что на острове Родос совершил прыжок небывалой длины. В подтверждение он ссылался на вымышленных свидетелей. Слушатель возразил: «Если всё, что ты сказал, — правда, то свидетели не нужны. Здесь Родос, здесь и прыгай!».
