ЕДЕТ С ЯРМАРКОЙ. ПОЧЕМУ ВАГНЕР ТАК НУЖЕН РОССИИ
Большой теоретик литературы Константин Кедров однажды сказал про крупнейшего сербского постмодерниста Милорада Павича, что тот «пишет не словами, а пчелами, птицами и цветами».
Такими образами неловко разбрасываться, но случай футболиста Вагнера почти всегда позволял сказать, что он играет не столько пасом или ударом, сколько условными ярмарочными атрибутами: пряниками, куплетами, воздушными шарами и молодым вином. Носитель неопровержимой праздничности, почти не стыкующейся со всем, что мы знаем о российском футболе, он как другой литературный ярмарочник - теперь уже маркесовский – раз за разом водил нас «смотреть на лёд», которым и сам любовался.
Искать в этом нечто банально-бразильское – значит размывать образ: в конце концов, за последние два десятилетия Бразилия вырастила вовсе не так много игроков с карнавальным сознанием, как принято считать: в этом ряду возвышается Роналдиньо, в этот ряд как будто не очень рвётся, но всё-таки попадает Неймар, между ними должен был находиться Робиньо, если бы не разыграл противоположный сюжет: тягучее угасание праздника. Итого две фамилии на уровне сборной – не слишком много для того, чтобы сводить тему к месту рождения. Пусть даже на самом деле этих фамилий должно быть три.
Именно Вагнер Лав, не вошедший бы и в двадцатку самых именитых бразильских игроков нашего века, тем не менее, стоит в первом ряду бразильских футбольных затейников этого периода, причём в сугубо органичной роли. Это роль, невозможная как для Роналдиньо с его квазичеловеческой природой, так и для Неймара, вписанного в шоу-бизнес последнего образца.
В отличие от своих более великих соседей по ловкаческому делу, Вагнер стал подлинно народным героем, хотя и не в том (слава богу) смысле, что подобными Вагнерами полны спальные районы; наоборот, будучи принципиально не «плоть от плоти», этот тип героя находится по ту сторону народной мечты, обозначая пространство, где не существует тяжелого, промышленного бремени жизни. В России с её северной подавленностью такая мечта моментально становится ходовой.
Давать России идиллию – не значит просто «творить» или, тем более, «уметь»: виртуозы способны рождаться на холодной земле, и, может быть, именно российская глубинка дала много повидавшему Вагнеру двух самых техничных партнёров в его карьере – Жиркова и Дзагоева.
Если Вагнер – дурашливый ловкач, то ударение здесь падает именно на идиллическую «дурашливость», на добродушие, которое никогда не формулировалось и не демонстрировалось, потому что демонстрация стала бы формальным побочным продуктом, в то время как добродушие составляло саму природу Вагнера: он по сей день единственный футболист, который во время матча чемпионата России смог поиграть с выбежавшей на поле собачкой – и это далеко не казус, в вагнеровском варианте это игра ровно того же склада, что и игра с мячом. Пчёлы, птицы, цветы… Собачки.
Вагнер играл в Москве, но природа, о который мы говорим (ярмарочность, добродушность, неподавленность), по сути, даже не городская – она в высочайшем смысле сельская, она из тех мест, где прыгают через костёр. Повторим это ещё раз: для России, где провинция веками существует, в основном, в мифологии упадка, крайне важны картинки оптимистического народного гуляния и оптимистического народного поведения - вот почему Вагнера так тепло принимает масса неармейских болельщиков: то, что Вагнер играл в этой стране, важнее, чем то, что он играл в ЦСКА.
Такова футбольная душа этого игрока – легкая на подъём с переворотом, хотя к 36-ти годам, возможно, просто на подъём. Заметно и объяснимо, что это главный вопрос сегодняшних газет – может ли Вагнер снова дать результат? Заметно также, что в этом тексте мы смогли поговорить о ценности Вагнера, вообще не переходя к теме результата – это немыслимо для любой другой звезды, приезжавшей к нам в эпоху первоначальной растраты капитала (кроме, разве что, Гекдениза Карадениза).
